23. Виктория

— Как ты не заметил? Как можно этого не заметить, Алекс?

Я устала плакать, устала метаться по квартире из угла в угол, но никак не могу успокоиться.

Она победила! Победила. В этом нелепом и словно шутливом поединке за Алекса она поставила такую жирную точку, словно прихлопнула меня сверху бетонной плитой.

И я устала отвечать, но Алекс ходит за мной следом и всё уговаривает, будто я слепая.

— Он же похож на тебя как две капли воды, — разворачиваюсь и натыкаюсь на его грудь. Толкаю со всей силы. — Это твой сын, чёрт тебя побери! Твой!

— Вика! — хватает он меня за руки, не позволяя больше его бить, хоть я и вырываюсь, и в который раз поясняет спокойно и обстоятельно, правда, безрезультатно. — Ты считаешь, я бы не заметил? Не запомнил, что спал с ней? Да я первый раз в жизни её увидел, когда очнулся в больнице.

— Ты видел его глаза? Его ресницы, густые и загнутые? Пошли, пошли со мной, — тяну его в ванную и чуть не втыкаю носом в зеркало. — Посмотри внимательно. И эта синева. И если, чёрт побери, тебе и этого мало, посмотри на этот зализ на лбу. Вспомни ту прядь, что вечно падает тебе на глаза.

Всё, не могу, слёзы душат так, что не могу даже стоять. Вырываюсь и сползаю по стене в коридоре на пол. И Алекс пытается меня удержать, но я всё равно выскальзываю из его рук, как тесто, и распластываюсь на полу.

— Это же видно, что он тебе родной, — едва выдавливаю из себя между рыданий, и отбиваюсь, когда он пытается меня поднять.

— Если я не спал с ней, найди хоть одно логичное объяснение, как она могла заполучить мою сперму? Хоть одно? — голос у него ровный и несчастный. — Я никогда не пил столько, чтобы валяться в беспамятстве. Никогда. Даже когда умерла Света. А именно четыре года назад это и случилось, если мальчику сейчас три с половиной, — садится он рядом и кладёт мою голову себе на ногу. — У меня вообще ни одной женщины не было почти год. Понимаешь, ни одной.

— Не понимаю, — всхлипываю я под его рукой. Он гладит меня по голове, как маленькую. А я подхватываю Галу, испуганно прижавшую уши, но всё равно обнюхавшую мою ногу. Зарываюсь носом в мягкую шёрстку.

— Ладно, чтобы тебе стало немного понятнее, расскажу то, чего я никому никогда не рассказывал про свою первую жену. Она вымотала мне все нервы. Выжала, высушила так, что я возненавидел женщин. Всех. И думал, навсегда. Думал, больше ни к одной даже не подойду. Никогда не женюсь. Она не вырвала мне сердце, она задушила его, вытравила, выжгла. Своими истериками, своим бешенством, ломками, злостью, неконтролируемой яростью. Она была не просто неуправляемая, а конченная во всю голову. И что я только ни сделал, чтобы её спасти.

Он вздыхает так тяжело, откинувшись головой к стене, что у меня сердце сжимается. Я отпускаю кролика и разворачиваюсь, чтобы увидеть лицо Алекса, но вижу только кадык, ходящий по длинной шее, и заросший щетиной упрямый подбородок. А ещё чувствую его сильную руку, что всё ещё гладит меня по волосам.

— Куда я её только ни возил. И в лучшие клиники, и в какие-то сомнительные шарашки, и даже увозил к одному дедку в лес. У него там что-то типа колонии для наркоманов. Речка. Натуральное хозяйство. Деревянный сруб. И хоть вешайся, хоть топись, а до ближайшей деревни — день пути. И не знаю, что там этот дед с ними делал: привязывал, травами какими отпаивал, только забрал я Светку через три месяца совсем другим человеком. Я её такой и не видел никогда: счастливой, заботливой, весёлой. — Я поднимаюсь, чтобы сесть рядом, но Алекс меня словно не видит, такое отсутствующее у него лицо. — Её хватило на месяц. На чёртов месяц, когда мы были по-настоящему счастливы. Мечтали завести детей, большую добрую собаку, жить просто и мудро. Это был самый лучший месяц в нашей жизни. Но она всё равно сорвалась. Стыдно признаться, но я вызывал кинолога с собакой, чтобы проверить весь дом на наркотики. Нанимал охрану, чтобы не выпускала её ни днём ни ночью, только со мной. Но она всегда срывалась. И в этот раз всё равно где-то раздобыла дозу.

— И больше уже не остановилась?

— Слетела с катушек по полной. И всё, — он прижимает меня к себе, обнимает, зарываясь в волосы. — И ты думаешь, что после этого я мог переспать с кем-то и забыть? Нет, моя родная. Первой женщиной, что у меня появилась через год, стала Наденька. И за это я тоже расплачиваюсь до сих пор.

Вдыхаю его запах. И так хочется ему верить. Но этот мальчик…

— Мне кажется, у него мамины глаза, — словно читает он мои мысли. — И отцовский цвет волос, и этот зализ, что ты приписала мне, тоже совсем другой.

— Может быть, — соглашаюсь я. Я согласилась бы уже с чем угодно. Я устала плакать, устала его ревновать, устала в каждой юбке видеть потенциальную соперницу. И мне трудно даже представить, как от всего этого устал он. Богатый, успешный, красивый, сильный. Каких только охотниц всех мастей и пород не крутится постоянно вокруг него.

Но он выбрал меня. Женился. У нас будет ребёнок. И я обещала ему верить. Пусть. Пусть даже это его сын — я смирюсь. Его жизнь никогда не была простой и лёгкой. И я не буду его наказывать за все те ошибки, что он когда-то совершил. Я буду бороться за него и за наше счастье.

— Не знаю, как ты к этому отнесёшься, — он встаёт и подхватывает меня на руки. Несёт до самой кровати, пока я напряжённо жду, что же он мне скажет. — Но, когда я тебя искал, то заезжал к твоему отцу.

Он снимает с меня через голову футболку, снимает домашние брюки. Целует в живот, ласково, любя. Укрывает одеялом до самого подбородка, потому что от этого его нежного прикосновения, которое было адресовано не мне одной, я покрываюсь мурашками, а потом только продолжает:

— Я подумал, что твоего отца, наверно, можно вылечить.

— Он не плохой человек, Алекс.

— Я знаю. Понимаю, — вновь этот его задумчивый вид. Вновь он смотрит куда-то, словно вглубь себя.

— Он просто так и не оправился после маминой смерти. Так и не смог это пережить. Видимо, не всем дано быть сильными. И пусть меня все винят в том, что я о себе-то толком не могу позаботиться, а ещё ему отправляю деньги, но я не могу иначе. Не могу его бросить. Он добрый, безотказный, кроткий. Просто слабый. И в этом не его вина.

— Не знаю где, в каких глубинах своего сердца ты берёшь эту отвагу, но я горжусь тобой, — вытирает он большим пальцем слёзы, что всё же снова потекли от воспоминаний об отце. — Ты очень храбрая девочка и очень сильная. И всё правильно делаешь. Потому что бросить легко, забыть, отмахнуться, пройти мимо, вычеркнуть из своей памяти. Тяжело — помогать. Особенно тем, кто должен был сам о тебе заботиться. Но на то он и характер, — щелкает он меня по кончику носа снизу-вверх. — Так что выше нос, забияка моя. Всё будет хорошо. И подожди, я сейчас принесу тебе пижаму.

Его нет намного дольше, чем нужно времени, чтобы взять в ванной мои вещи и вернуться. И я не просто скучаю, я даже начинаю волноваться.

— Алекс?!

— Иду, иду, — появляется он с моей пижамой на плече и подносом. — Мне кажется, мы забыли поужинать.

Ставит на кровать полный набор разных бутербродов и две чашки чая.

— Ты сказал, что моего отца можно вылечить, — открываю я рот, потому что в руках у меня кружка, и Алекс меня кормит, бессовестно засыпая новую кровать крошками.

— Да, я подумал, что если тот дед жив, то можно отвезти твоего отца к нему на лето. Заодно и от всех своих собутыльников избавится, и воздухом свежим подышит. Там хорошо. Правда. Лес, река, грибы, рыбалка.

— Ты походу и сам бы там не прочь пожить, — проглатываю и снова открываю рот, как птенец.

— Нет. Но однажды мы построим с тобой такой же уютный домик где-нибудь подальше от людей.

— Заведём двух детей.

— Обижаешь, — засовывает он в рот остатки бутерброда, облизывая с пальцев кетчуп. — Не меньше трёх.

— И двух больших добрых собак.

— Да. И будем вместе тихо и красиво стареть. Я думаю, ты будешь очень симпатичной старушкой, — натягивает он мне на голову пижамные штаны, как бабушкин платок, и смеётся.

— Эй, я только жить начинаю, — отталкиваю я его руки. — Но мне нравится твоя идея на счёт папы. Он когда-то любил и речку, и рыбалку. И если есть хоть один шанс…

— Значит, решено, — убирает Алекс поднос и одним красивым и мощным движением стряхивает с одеяла на пол крошки.

— Алекс, блин, — укоризненно качаю головой.

— Не переживай, кролики съедят, — падает он с размаху рядом, а потом выкидывает с кровати пижаму. — Ты была права: на фиг она нам нужна.