27. Виктория

Я ожидала всё, что угодно, но только не его сомнений. Нет, не сейчас, когда всё так хорошо. Когда мы вместе ходили к врачу, вместе делали УЗИ. И я видела, как блестели его глаза, когда нам дали первое фото нашего ребёнка.

— Срок считается от последних месячных, — сажусь я перед ним на колени, осторожно. Не понимая, что случилось. Он не зол. Он настолько расстроен, разочарован, убит, что не может даже смотреть на меня.

— Двенадцать недель, чёрт побери, — швыряет он в меня бумагу. — Ты думаешь, я не умею считать? Это документы середины февраля. Какое там? Двадцатое? И ты не беременна. А последние месячные ты назвала врачу в январе. Да что там, я лично их прекрасно помню.

— Ах вот как? — вскипает во мне обида. И гнев. Встаю и тоже пинаю эту злосчастную медицинскую справку. — Даже не буду спрашивать, кто вложил в твою голову эту мысль. Значит, меня ты просишь тебе беспрекословно верить, а от меня требуешь доказательств?

Выбегаю в прихожую, хватаю его туфли, возвращаюсь и бросаю их прямо в него.

— Обувайся!

— Ты охренела, что ли? — потирает он ушибленную руку.

— Я сказала, обувайся! Поедем обратно в консультацию, пусть тебе любой врач, которого ты выберешь сам, популярно объяснит, почему такой срок. Да и откуда вообще беременность, мы ведь ни разу… Ах, нет, это не прокатит! Мы ведь весь февраль трахались, как кролики. Вариант, что незащищённого секса не было, никак не подходит, — поднимаю башмак и швыряю в него ещё раз. Чтобы ему было больно так же, как сейчас мне. Но он даже не уклоняется. — Обувайся, твою мать! И я буду ждать тебя на улице хоть до родов, если ты не выйдешь.

Хлопаю входной дверью. И когда он спускается, такой весь уверенный в себе, вальяжно покручивая в руках ключи, только ещё больше завожусь. И вдруг понимаю, что не хочу с ним ехать. Никуда не хочу. И вместо того, чтобы сесть в машину, бегом пускаюсь наутёк.

— Вика! — сквозь топот собственных ног слышу, как он мне кричит.

Понимаю, что он, наверное, бежит следом. Но куда ему. Это я бегаю каждое утро в парке. Хоть сегодня доктор и сказала, что лучше бы пешие прогулки, а не бег. Плевать! Уже плевать. Раз он мне не верит, раз ему не нужен этот ребёнок…

— Вика! — хватает он меня за руку и разворачивает так круто, что я врезаюсь в него со всей силы. И он держит меня, прижимая к себе, хоть сам едва справляется с дыханием. — И куда ты?

— Сделаю аборт. Раз тебе не нужен этот ребёнок, — отталкиваюсь от него руками, но мне, конечно, не справиться с этой горой. — Раз ты сомневаешься, я безотцовщину не буду плодить. И никаких тестов на отцовство делать тоже не буду. Не веришь — иди, заделай ребёночка Полине. Один у вас уже есть. Почему бы не родить второго.

— Вика, прекрати, — прижимает он меня опять. — Да, я вспылил. Прости. Сказал глупость. Засомневался. Не знаю, что на меня нашло. Вика!

Он ослабляет хватку, и я всё же вырываюсь.

— А знаешь, короткая же у тебя память, — отхожу подальше. — Однажды ты попросил: просто скажи, что он мой, и я тебе поверю. Так вот, Алекс, он твой. Но мне больше не нужно, чтобы ты мне верил.

Я не знаю, куда я иду и вдоль какой улицы, но он всё равно не отстаёт. Идёт рядом или чуть сзади, выхватывает меня из-под ног зазевавшихся прохожих, чтобы я на них не налетела, перепрыгивает через ямы в тротуаре, которые я обхожу, и молчит.

Конечно, никакой аборт я делать и не собираюсь. И пока ехала в поезде и пока тянула, сказать ему и когда, постоянно задавала себе этот вопрос: а поверит ли он мне? Но ведь он поверил! Что же теперь не так? Кошусь на его несчастное лицо. Страдаешь? Вот помучайся, сволочь импульсивная!

«Тебе нельзя волноваться», — передразниваю мысленно его слова. Вот ваще не волнуюсь. Второй день прямо как дохлый удав: спокойна, холодна и невозмутима. Достали!

Мой желудок неожиданно громко возмущается, словно поддерживая меня, почувствовав запах выпечки возле уличного кафе. Чёрт, мы же собирались есть. Да и дело уже ближе к ужину.

— Может, зайдём куда-нибудь? — Алекс легонько прижимает меня к себе, когда мы останавливаемся на светофоре.

— Какой ты дурак, Берг, — не выдерживаю я. — Она же тобой манипулирует.

— А ты — нет? — усмехается он, открывая дверь кафе, даже не посмотрев на вывеску. — Ты женила меня на себе, взяв на «слабо».

— Но это же я, — улыбаюсь, почему-то не силах на него больше сердиться. — Мне всё можно. Подозреваю, это у тебя от излишней самоуверенности.

— Нет, родная, это просто дурацкое правило. Его вложили в меня в далёком детстве: девочек бить нельзя. И с тех пор я совершенно беззащитен перед женским полом, — улыбается он, предлагая мне выбрать столик.

— Ой, это суши-бар, — удивляюсь я, глядя в меню. — Ты ешь японскую кухню?

— С тобой поведёшься, чего только делать не научишься. Заказывай! Если ты это ешь, то, видимо, и я тоже.

— Алекс, — вздыхаю я, когда официантка уходит. — Я пила гормональные таблетки, чтобы не забеременеть. Из-за них сдвинулась овуляция, и зачатие произошло уже после того, как я сдавала эти анализы, — он пытается меня прервать, но я поднимаю руку, чтобы договорить. — И, если бы я хоть на секунду усомнилась, что он твой, ты бы меня никогда не увидел. И не смей во мне сомневаться, слышишь? Никогда не смей.

Он целует мои руки и кладёт их на затылок, на преклонённую голову.

— Прости меня. Клянусь, больше никогда не буду!

Хватаю его за ёжик волос и треплю со всей силы, пока он молчит и терпит.

— Смотри у меня, — грожу ему пальцем, заканчивая наказание.

— Скажи, а зачем ты сама взяла у Полины телефон? — поправляет он бамбуковую салфетку, перекладывает палочки.

— Ну-у-у, он такой дорогой, двухсимочный, новый, твой, — перечисляю задумчиво достоинства аппарата. Но Алекс, конечно, не верит ни одному моему слову. Ждёт признания. Ладно. Правду, значит, правду. — Хочу сделать вид, что я, как наивная деревенская дурочка, попалась в её ловушку. Хочу знать, зачем она мне его всучила.

— Там должны быть её почти обнажённые фотографии, — он смущённо потирает бровь. Но я их видела ещё вчера.

— Правда? — преувеличенно удивляюсь я, а потом кладу перед ним телефон. — А ещё она только что прислала сообщение на твой номер.

«А мне понравилось. Может, как-нибудь повторим, Саша?»