28. Алекс

Ну, что ж! Я и не ждал, что отделаюсь от Полины так просто: одним словом — «нет». Не ждал, что она удалит фотографии с телефона, прежде чем вручит его Вике.

Эта чёртова Полина умна, проницательна, хладнокровна, с хваткой и отличной интуицией, но… я её не боюсь. Потому что она такая же, как я, только в юбке.

И я прекрасно осознаю её чисто женское коварство, вижу куда целится, подозреваю какие предпримет шаги. Хорошо понимаю, что она, не глядя, попадает во все мои слабые места, но внутреннего ощущения угрозы нет. Скорее наоборот: вижу, как выпускает коготки, как обнажает мои слабости, заставляет быть осторожнее, не доверять никому, не расслабляться.

А ещё разжигает азарт. И я чувствую в ней сильного противника. Равного. Но это не противостояние, не конфликт, не война. Это скорее игра. Борьба характеров. Схватка двух резвящихся хищников. Соперничество честолюбий. Поединок упрямства.

Может, я обидел её когда-то ненароком? Тем, что не заметил, прошёл мимо, недооценил? Есть что-то глубоко личное в её выпадах и исключительно женское. Просто так она, конечно, не признается. Но в любом случае я узнаю правду. Про неё и про Максима.

Но того, что обидел жену, себе я точно не прощу. Никакая Полина мне, конечно, не виновата, всё проклятый характер, ревность, вспыльчивость. Жалкие оправдания. Нет мне прощения.

Но моя девочка простила.

— Странно, что на этих фотках не ты, — смеётся она, рассматривая снимки. И я снова прикрываю руками макушку, которую она мне уже чуть не выщипала. — И что вообще за халтура? Могла бы и потрудиться, приляпать в фотошопе твоё лицо. Себе сиськи побольше. И желательно голые. А так что? Ну, она в белье. Ну, чувак какой-то рядом накачанный. Не впечатляет.

Я выглядываю из-за рук, когда она замолкает, а она оказывается рассматривает фотку.

— А, кстати, клёвый чувак. Мн-н-н, — отлистывает она назад. — А какая у него улыбка. А кубики! Твою мать! И челюсть такая квадратная. В общем, всё, как я люблю. Слушай, так, может, твоя подруга намекала, что у неё есть его телефончик?

— А две тысячи долларов у тебя на него есть? — улыбаюсь в ответ. Какая же она классная, когда стебётся. Сколько здорового цинизма. Немножко грубовато, но зато так остренько. Блин, я её хочу! Интересно, в этой забегаловке туалеты такие же маленькие, как их крошечные ролы?

Официантка как раз ставит на стол два огромных сета. Мы это точно съедим?

— Так это тот самый проститут? — Вика округляет глаза, когда девушка в чёрном самурайском кимоно уходит, и склоняется над снимком ещё ниже. — Чёрт, а плавки-то как натянулись!

— Ты не поверишь, но у меня тоже. От одних твоих вздохов, — цепляю палочками обсыпанный мелкой красной икрой кругляш. — И если ты думаешь, что я ревную… — поднимаю на неё глаза, но она даже не смотрит. Так и сидит, впившись глазами в телефон. Надеюсь, хоть не в его ширинку?

— Договаривай, — напоминает она, увеличивая фотографию ещё больше.

— То я ревную, — заканчиваю свою фразу. — И прямо сейчас хочу утащить тебя в укромный уголок, где минут десять нам никто не помешает.

— Ты наказан, — с важным видом убирает она телефон. — До завтра.

И довольно потирает руки, принимаясь за еду.

— Жестокая, — обиженно хмурюсь я.

— Я?! — хмыкает она с набитым ртом. — Я, значит, жестокая? Тогда скажи, почему никто не зовёт тебя Саша, а она зовёт?

— Никто не зовёт, — уверенно качаю головой. — Даже ты. Хотя тебе одной можно всё.

— Можно звать тебя Сашей? — удивляется она, отложив палочки.

— Ну-у-у, — морщусь я болезненно. — А тебе хочется меня так звать?

— Да, особенно, если тебе это неприятно. Теперь ведь так и подмывает… — она наклоняется над столом, глядя мне прямо в глаза, и не говорит, дрессирует: — Саша!

И только что кнутом не щёлкает. Но я словно получаю удар: дёргаюсь, морщусь, отворачиваюсь. И это не лицедейство. Это жестоко. Без шуток.

— Так звала меня только мама, — закрываю глаза и тяжело вздыхаю. Не хочу вызывать у неё жалость. Не хочу портить этот с таким трудом отвоёванный у отчаяния вечер. Но раз уж эта чёртова Полина бьёт ниже пояса, пусть Вика знает больше. Пусть знает всё.

— Ты помнишь её? Маму? — смягчается Викин голос. И когда на моём лице застывает непроницаемая маска, как защитная реакция, как привычная броня, её тёплая рука гладит меня по щеке, заставляя довериться.

— Очень плохо, — прижимаюсь губами к нежной коже. — Какие-то детали. Словно обрывки старой киноплёнки. Как она кружит меня маленького и смеётся. Как стоит на мосту и ветер раздувает её волосы. Как прощается со мной в школе, уходя последний раз на работу.

— Сколько тебе было?

— Семь лет. Первый класс.

Она закрывает рукой глаза, столько боли и сочувствия в её вздохе. И кому как не ей понимать, каково это.

— А что с ней произошло? — и снова вздох, но на этот раз, чтобы справится с дыханием. Она отнимает руку, поправляет волосы. Столько поддержки в её взгляде, столько спокойного мужества, но мне уже давно не страшно вспоминать.

— Её сбила машина на том самом мосту, который она так любила, — я так и сижу, опираясь локтями на стол. Я столько раз представлял, как это произошло, что словно и сам это видел. — Мост был новый, его построили буквально перед моим рождением, взамен старого. Он соединял рабочий посёлок за рекой с основной частью города. И река-то та была, Переплюйка, но в то лето вышла из берегов, и мост покорёжило. Никто его ремонтировать не стал. Движение перекрыли, сделали объездную дорогу. Ходили по нему и то с опаской, но какой-то лихач, видимо, очень торопился, решил срезать. Его подорвало на мокром изломанном полотне, понесло. И… маму насмерть, и он улетел с моста в реку вместе с машиной, и утонул.

— Как чудовищно нелепо и несправедливо, — обнимает она меня за шею и тяжело вздыхает вместе со мной. Целует в лоб, упирается в него своим. — Это она дала тебе имя?

— Да, — киваю. — И с того дня, как она умерла, я больше никому никогда не позволял так себя называть. Я стал Алексом, совсем другим мальчиком, без мамы и папы.

— А отца ты совсем не знал? — она не ест, и я напоминаю, зачем мы здесь сидим, показывая на заставленный стол.

— Нет, — тоже засовываю в рот обёрнутый морской капустой клейкий рис с рыбой внутри, жую. — И, думаю, он обо мне тоже. Бабушка вскользь упоминала, что руководил строительством того моста один приезжий. Но мост построили, и он как приехал, так и уехал. Это было мамино решение: родить меня и растить одной. И кто я такой, чтобы её судить? Может, он был такой же дебил, как и я. Психанул, уехал и больше не вернулся. Хотя она его не забыла. И там, на мосту, часто останавливалась, потому что помнила и всё равно ждала. Не печалься, — легонько встряхиваю мою девочку за плечо. — Ешь! Всё это уже давно в прошлом. Переболело. Улеглось.

— Это никогда не переболит, Алекс, — справедливо замечает она. — Иначе тебе уже стало бы всё равно как тебя зовут: Саша или Саня, или Алекс. Но это позволяет тебе помнить маму. И это хорошо, что ты её не забыл.

Она выбирает, что бы ещё съесть из оставшегося, и я подвигаю моей маленькой мудрой обжорке свой почти нетронутый сет.

«И спасибо, родная, что ты не плачешь надо мной, как над брошенным щенком», — я не говорю этого вслух, я просто смотрю, как она ест. Чем больше мы узнаём друг о друге, тем меньше нам надо слов, чтобы друг друга понимать. И это больше, чем счастье, это на три метра выше счастья.

— А можно оставшееся мы заберём с собой? — она испачкалась и такая милая в этих крошках, что я не могу отвести взгляд.

— Конечно. Хочешь, я закажу тебе ещё? С собой, — всё же тянусь к её лицу, но она отклоняется и, к сожалению, вытирает губы салфеткой.

Отрицательно машет головой, засовывает в рот кусочек маринованного имбиря, морщится и прикрывается рукой, потому что хочет что-то сказать, но жуёт.

— Что имела в виду твоя Полина, когда сказала, что ей понравилось?

— Так давай мы у неё и спросим, — протягиваю руку, и она вкладывает в неё свой новый телефон. — Ты даже пароль не поставила?

— Мне нечего от тебя скрывать.

— Мне тоже, — протягиваю экран.

«Что именно повторим? Деловой разговор? Встречу в подворотне? Распитие вина в больнице?»

«Совместную прогулку с ребёнком», — прилетает ответ, когда мы возвращаемся домой по вечерним улицам.

— Если это твой сын, ты не имеешь права бросить его, как твой отец, — убирает она телефон, не написав ответа.

— А если это уловка? — не хочу делать вид, что сам не думаю об этом. — Если на самом деле он не мой, но она использует его, чтобы нас поссорить?

— Значит, она дура, — обнимает меня Вика за талию. — Но, увы, она такой не выглядит. Она хорошо к тебе относится, Алекс. С уважением, с сочувствием, с теплотой. А вот я ей не нравлюсь.

— Да мне срать, что она… — завожусь я с полуоборота.

— Ты, может, дослушаешь? — тыкает она меня в бок, и я невольно дёргаюсь и замолкаю. Чёрт! А рёбра-то ещё побаливают, оказывается. — Она пытается защитить тебя от меня, потому что не доверяет. Как и я ей. И если у тебя есть, что мне рассказать про неё, лучше расскажи сейчас.

— Нечего, Вика. Из того, что я помню, действительно нечего. Был только один момент, — я смотрю на часы. Меня уже ждут. Но пока доходим до дома эту историю про секс с завязанными глазами всё же успеваю рассказать.

— Надо как-нибудь попробовать, — улыбается моя проницательная жена, прощая моё прошлое. И целует у входной двери так, что мне уже никуда не хочется идти.

— Может, сейчас? — перехватываю её пониже спины.

— Тебя ждут, — а сама прижимается сильнее, плутовка.

— Мы быстренько.

— Ты наказан, — безжалостно убирает мои руки и открывает дверь Вика. — До встречи, милый.

И всю дорогу до больницы, где меня ждут, я думаю о том, как невероятно, дико, дьявольски мне повезло с женой.

А ещё о том, чем она ответит Полине. И в том, что она ответит, я даже не сомневаюсь.