30. Алекс

Мой собеседник вежливо вышел из машины, едва я набрал номер жены. Собственно, наш разговор мы почти закончили, когда пришло сообщение от Вики. Пара фраз, чтобы не волновалась, с сожалением отключаюсь и тоже выхожу.

— Спасибо, Сергей Иваныч! — жму руку своему безопаснику. Мой бывший начальник службы безопасности стал первым, кому я позвонил, выйдя из больницы. Но как истинный последователь старой школы разведки этот крепкий мужик почтенного возраста предпочитает всем средствам связи личные встречи. — После прочтения сжечь?

Показываю на оставшиеся на сиденье листы.

— Да хоть подотрись, — усмехается он. — Всё самое ценное я тебе передал устно. Разберёмся.

— Не буду загадывать, Сергей Иваныч. Пока ничего не ясно. Занимаюсь вот всякой ерундой.

— Да уж, всё бабами, — хлопает он меня по плечу, намекая на информацию, что он принёс на Полину. — Но с малого и надо начинать. И не пыли сильно. Пусть думают, что ты сдался. Решат, что припугнули, что кишка тонка. Расслабят булки. Что ещё? — прищуривается он. — По спортсмену я тебе тоже всё сказал. Не отказывайся, Александр Юрьевич, сейчас ни от чьей помощи.

— Да я вроде и не собирался, — пожимаю плечами. Это он про Калашникова, который тоже оказался не так прост, как кажется. — У спортсменов своя мафия, свои интересы. Но они вроде ничего конкретного пока и не предлагали.

— Да знаю я тебя. Опять вскипишь. Ты ж горячий, но гордый. Психанул, всех послал. Одиночка хренов.

— Иваныч, ну ты ж, как никто, должен понимать, что выбора у меня особо не было.

— Да понимаю, что войну развязывать не стал. Собой пожертвовал. Сам пошёл с Громом перетрещать. Ну и как? Договорились?

— Как видишь, — пожимаю плечами. — Никто из наших не пострадал. Здания стоят. Люди пристроены. Демьян и тот жив. Не знаю, правда, насколько.

— Да, самому только башку пробили, а так всё хорошо, — качает он сокрушённо седой головой. — Но тогда ты оказался прав. А сейчас не время морду воротить. Давай, что по Демьяну решишь, сразу звони. Мы тут без тебя не стали суету поднимать. Труханули слегонца, когда ты пропал, но виду не показывали.

— Типа, всё под контролем?

— А как иначе? Слабину, её ж, как грязные штаны, за версту чуют. Но всё это уже лирика. Жив, здоров, а там прорвёмся, — получаю ещё хлопок по плечу. А потом он уходит. В ночь. Брякает сигнализация его машины. Моргают стоп-огни.

А я иду в залитый огнями холл частной клиники, где меня никто не встречает. У меня в памяти чёткая инструкция, что сказать девушке-регистратору, где взять белый халат, куда повернуть и в каком коридоре ждать.

Чувствую себя, как в дешёвом детективе, но выполняю всё, как сказано.

— Алекс? — появляется со стороны лестницы молодая женщина, вся затянутая в больничную зелёную униформу, как в броню. Снимает с лица медицинскую маску, когда я киваю. — Я — Вера. Пойдёмте.

Она заставляет меня наглухо застегнуть халат с чужой фамилией на бейджике, надевает на нос очки, вешает на шею фонендоскоп, пытаясь выдать меня за доктора. И то ли эти комические меры предосторожности срабатывают, то ли никто и не собирался меня задерживать. Но ни один из двоих людей Грома и бровью не пошевелил, пропуская в дверь палаты девушку, а следом меня, деловито и невозмутимо перебирающего бумажки, найденные в халате, хотя меня и потрясывает то ли от волнения, то ли от нервного смеха.

Эта белая палата точь-в-точь повторяет ту, в которой недавно ваялся я. И я уже не думаю ни об охране, ни о Громе, ни вообще о всей этой бессмысленной суете, называемой жизнью. Словно подошёл не к кровати друга, наставника и почти отца, а ступил на черту, за которой нет разницы, что будет потом, а остаётся только то, что ты уже сделал.

— Привет, старина, — сжимаю безжизненную, но тёплую руку Ефремыча. Он осунулся, похудел, постарел, даже седины в волосах добавилось. Но никаких трубок, аппаратов, дыхательных систем — всё, чего я так боялся, нет. Он просто спит, положив голову набок. Бледный, серый, измученный, слабый, подключенный датчиками к монитору, но, главное, живой.

— Большую часть суток вот так, но для гигиенических процедур и еды его будят, — сообщает шёпотом Вера на мой вопрос и пугливо оборачивается на дверь. Я тоже слышу, что один из охранников явно делает контрольный звонок «другу».

— А сейчас его можно разбудить?

Поговорить с ним я, конечно, не рассчитывал, но вдруг?

— Это бессмысленно. Действие лекарств не проходит сразу, он вял, одурманен и совершенно неадекватен.

— Но это обратимо?

— Думаю, да. Хотя такие дозы нейролептиков даже для действительно психически больных людей чреваты. Вам нужно поторопиться, — снова оборачивается она. — Я вас оставлю, ненадолго.

— Вера, подождите, — останавливаю я её, когда она уже собирается сделать шаг к двери. Не вижу смысла что-то жевать Ефремычу, сведения девушки сейчас намного важнее. — Но как здорового человека держат столько времени на лекарствах, под охраной и никто этим не заинтересовался?

— Есть медицинские показания, по которым действительно рекомендован такой курс реабилитации. После анафилактического шока, гипертонического криза, инсульта и интенсивной терапии, которая была проведена, было принято решение и не одним врачом, а медицинским консилиумом: предложить именно такую схему лечения. И жена её подписала. Всё законно, подтверждено документами и всеми нужными подписями.

— Но вы же этому не верите?

— Вы же не хуже меня, надеюсь, знаете, что есть парадный фасад, а есть кухня, — поправляет она намертво прикреплённую заколками к волосам шапочку. — И люди, которые здесь не первый год работают прекрасно понимают, что пациентов в такое дорогое частное лечебное учреждение помещают по самому разному ряду причин. Знать которые нам не положено.

— Вера, если его вывезти отсюда. Сейчас. Нужны медикаменты, специалисты для восстановления или только время?

— И то, и другое, и третье. Обязательно, — смотрит она на меня сочувствующе. — Дозы нужно снижать постепенно, эти препараты нельзя отменять резко, и, — она испуганно разворачивается на торопливые шаги за дверью, но они звучат мимо. Облегчённо вздыхает. — В общем, много нюансов. Всё что я должна была вам сказать, я сказала. Если хотите побыть один, я приду за вами позже. Но если мы уйдём вместе и сейчас, будет лучше.

— Хорошо.

Я даже не присел, хотя кресло стояло рядом. Не важно.

— Держись, старина, — склоняюсь к самому уху одного из самых близких мне людей. — Я вытащу тебя отсюда.

Мы выходим беспрепятственно.

Я возвращаю реквизит, искренне признательный и доброй девушке за помощь, и Славкиной жене, организовавшей эту встречу. И даже выходя на улицу, успеваю набрать самого Славку и сообщить, что всё прошло хорошо. Но на стоянке меня поджидает сюрприз.

Прислонившись к капоту своей машины, курит Наденька.