31. Алекс

Хотел бы я сказать, что она не изменилась, но, увы, Надежду не узнать.

Она всё такая же худенькая, стройная, лёгкая, как фарфоровая балерина на неизменно тонких каблуках. И медь коротких волос отливает в голубоватом свете фонарей парковки. Но на неё словно наложили старящий грим. Набросили паутину морщинок, прорисовали синяки под глазами, слегка размазали косметику и взъерошили, растрепали волосы, обычно лежащие волосок к волоску.

— Какая встреча, Берг, — усмехается она, делает затяжку, медленно тонкой струйкой выпускает дым. И может всему виной этот нездоровый бледный свет, но даже её руки кажутся мне суше и костлявее. — Я всё думала, какая же из этих машин твоя. Но вижу, не ошиблась. Снова грозная, большая, чёрная. Хищник.

— Зверь, — щелкаю сигнализацией и иду к машине. Видеть эту женщину до брезгливости противно. — Я зову его Зверь.

— Не составишь компанию?

— Не курю. И тебе не советую, — открываю дверь, хоть знаю, что уехать молча не удастся. Наденька приехала поговорить.

— Считаешь меня сукой?

— С чего бы, — усмехаюсь. — Такая любящая добрая жена, так хорошо заботится о своём муже и его состоянии, и вдруг сука?

— Люди Грома доложат, что ты приезжал.

— Демьянов — моя семья. Никто не запрещал мне его навещать. Да и вреда от этой встречи никакого.

— Как и пользы, — ещё раз затягивается она. И рука её с сигаретой так дрожит, что мне становится не по себе. Ведёт-то она себя вызывающе, высокомерно, с гонором победительницы, но что-то творится с ней неладное.

— Удачи, Наденька!

— Помоги мне, Берг, — она пытается ещё раз затянуться, но не может, опускает руку, которая ходит ходуном.

— Ты слишком много куришь, Надежда. И явно не то, что надо, — встаю я на подножку и не думая тормозить.

— Мне самой не справиться, Берг! — выкрикивает она.

Я только пожимаю плечами.

— Я не знаю, что мне делать!

— А до этого знала, что делаешь?

— Пожалуйста, Алекс! Они всё равно его убьют, как только придумают, как обойти закон. А потом, наверно, и меня, когда подпишу бумаги.

— А мне-то что? Демьянов всегда знал, что не умрёт старым и в своей постели. Это был его выбор. А я больше никуда не лезу, Наденька. У меня теперь совсем другая жизнь.

Сажусь и захлопываю дверь, но она бежит к машине.

— Алекс, пожалуйста, — пытается она открыть дверь. — Хотя бы выслушай меня, Алекс.

— Было очень много вопросов, ответы на которые я хотел получить именно от тебя, — в открытое окно меня обдаёт смесью табака и перегара. Да она не только курит, она ещё и бухает. — Но это в прошлом. Сейчас мне не интересно, что ты скажешь.

— Алекс, это благодаря мне Игорь ещё жив, — вцепляется она в проём. — Я потому и держу его на лекарствах, что, если он очнётся, его заставят подписать нужные бумаги. А если умрёт, то всё это заставят подписать тебя.

— Так ты, оказывается, обо мне заботишься? — завожу машину.

— Он всё оставил тебе по завещанию, — я медленно выезжаю, а она так и идёт, вцепившись в окно.

— Тогда действительно тебе его смерть неинтересна.

— Я тоже так думала, Алекс, когда не позволила ему умереть. Но теперь это другое. Я люблю его. Правда, люблю, — повторяет она, когда я презрительно морщусь. — Его самого, а не его деньги.

— Побойся бога, Надежда. Сколько раз слышал эти слова от тебя я? Подозреваю, ты понятия не имеешь что это такое — кого-то любить. Но мне всё равно.

— Алекс, помоги мне хотя бы забрать его из больницы и спрятать. Ради него, не ради меня. Он не выдержит столько лекарств!

— Раньше нужно было думать, Надь.

— Алекс, пожалуйста! Я подпишу всё, что захочешь, только помоги.

— Что подпишешь? — усмехаюсь я. — Дура ты, Надь, если до сих пор думаешь, что от тебя что-то зависит. Тобой попользовались и выкинули, как драную кошку. И жизнь твоя жалкая никому не нужна, можешь за неё не беспокоиться.

— Я верну тебе «Айсберги», — всё ещё хватается она за машину, словно ноги её не держат.

— Они никогда и не были твоими. И никогда не будут.

— Алекс!

— Прощай!

Машина взревает двигателем, сдавая задом, и Наденька отстаёт. Вижу, как беспомощно она опускает голову, как закрывает рукой глаза. И как вздрагивают от рыданий её худенькие плечи, когда она остаётся одна на пустой парковке.

Я нормальный человек, меня трогают женские слёзы. Меня беспокоит её отчаяние. Встревожили её слова. Я волнуюсь за Ефремыча. Я с ума схожу от беспокойства за свою семью. Но я не могу поехать со всем этим сейчас к своей жене.

— Сергей Иваныч, ну прости, что никак не могу с тобой расстаться.

— Понял тебя, Александр Юрич, — не задаёт лишних вопросов бывший силовик. — Собираемся тогда в «Айсберге».

— И пару литров кофе прихвати. Боюсь, посиделки будут долгими.