45. Алекс

Не знаю, с чего Вика решила, что мы с отцом похожи. У меня нет ощущения, что я смотрю в зеркало. Хотя в жизни Александр Анатольевич Тимофеев определённо интереснее, чем на снимках в интернете. Нина даже нашла мне интервью трёхлетней давности. Короткое, на три минуты, но я посмотрел его раз двадцать, готовясь к этой встрече. Чёрт!

Наверно, я должен что-то сказать или сделать. Но я стою истуканом и просто вглядываюсь в его уставшее лицо, в прядь волос, что так же, как у меня, падает на лоб, в стиснутые губы, упрямый подбородок.

Мы начинаем двигаться одновременно, но он оказывается решительнее. Стискивает меня в своих объятиях.

— Рад встрече… сын.

Меня душат его сильные руки, запах его терпкого одеколона и его слова. Горло сжимается, но я так и не могу сказать ему в ответ «отец». Впрочем, он и не ждёт. Отпускает. Я приглашаю его к столу.

— Деда! — радостно кричит Макс.

— Здорово, Максим, — протягивает ему дед руку.

А я представляю ему по очереди всех гостей.

— Александр, — представляется он по очереди. — Можно без отчества.

— С моей женой вы уже знакомы, — сжимаю, поглаживаю худенькие плечики жены, давая понять, что всё в порядке. Всё хорошо, родная. Всё хорошо! — А Екатерина Валерьевна?

— Нет, моей жены не будет, — выбирает отец стул между мной и Славкой. — Полина, ничего не хочешь сказать?

— Алекс, — прочищает она горло. И мне кажется или она зарёванная? — Мы тут приготовили тебе небольшой подарок. В общем, вот, — протягивает она перевязанную бантом коробочку. — С днём рождения! А сейчас слово твоей жене.

Вика выдыхает и вдруг направляется к маленькой сцене.

Переговаривается вполголоса с музыкантами и получив несколько согласных кивков подходит к микрофону.

Чёрт! Я-то почему волнуюсь? Слышу, как она слегка покашливает, потом вдыхает в микрофон.

— Хэппи бёз дэй ту ю, — слегка хрипит её низкий голос. И все мои внутренности словно поднимаются вверх к горлу, когда она поднимает на меня блестящие глаза. — Хэппи бёз дэй ту ю. Хэппи бёз дэй, мистер Алекс Берг. Хэппи бёз дэй ту-у-у-у ю-у-у-у!

Музыканты подхватывают последнюю ноту торжественными аккордами. Зал — аплодисментами. А я просто подхватываю со сцены мою охренительную женщину.

— Моя великолепная жена, господа! — произношу я в микрофон, пока она прячется у меня на груди. А потом кланяется. А потом для нас исполняют одну из потрясающих композиций, кажется, Мэрилин Монро, а может, Далиды. Я в этом плохо разбираюсь. Я знаю, что мне нравится этот вечер. Этот праздник. Этот день рождения — лучший за все мои тридцать семь лет.

И какое-то странное, необычное ощущение вдруг накрывает меня за столом. Я вдруг осознаю, что у меня есть семья, у меня есть друзья, моя жизнь сама по себе стала что-то значить независимо от того, богат я или беден, успешен или не очень, преуспеваю или у меня ничего не получается. Я сам по себе, такой как есть, кому-то нужен, важен и необходим.

И в порыве этого всепоглощающего чувства я беру на себя смелость и делаю звонок, без которого праздник этот всё же выглядит неполным.

— Да, она приедет, — обнимаю Вику, которая нервно кусала губы, пока я говорил с мамой Полины.

— И Роману тоже позвони, — прижимается она ко мне покрепче в прохладном пустом вестибюле.

— Зачем? — заглядываю в её глаза, удостовериться, что она не шутит.

— Она страдает.

— Ладно, — ищу нужный номер. — Позвонить позвоню, только дальше пусть разбираются без меня. И без тебя, — грожу, пока идут длинные гудки.

— Не-а, — качает моя упрямая головой. — Без меня там никак. Но разреши мне с ним танец.

— Нет, — качаю головой. — Роман, привет! Это Берг.

— Один, — показывает она, уже выскользнув из рук и пятясь к двери.

— Нет, — произношу одними губами. Только она уже исчезает за дверью.

Колчановский соглашается так просто, что я охотно понимаю, как парень мирится со всякими неудобствами, когда мотается по миру. В его послужном списке преподавание в школе в Боливии, спасение черепах в Таиланде, работа с беспризорными детьми в Перу, а ещё Гондурас, Мексика, и, конечно, Корпус мира, с которым он объехал больше тридцати стран.

Наверно, только моему отцу мог не понравится этот Человека Мира. Хотя имею ли я право судить. Вот когда будет у меня взрослая дочь, я сам захочу ли ей такого мужа, который к тому же женится на каждой встречной?

И я ещё додумываю свою мысль, когда мой отец присоединяется ко мне в вестибюле.

— Я не знал, — садится он рядом со мной на лавочку у большого, во всю стену, окна.

За окном темно. Тихо шуршит дождь. В маленьком мокром палисаднике создают уют бледные круглые фонари. И я киваю вместо ответа.

— Я приезжал. Не буду врать, будто чувствовал про беременность, про ребёнка. Даже не подозревал. Но я просто её любил. И, может, если бы настоял, дождался, не поверил твоей бабке, что она замужем, — он вздыхает. — Что уже теперь. А ведь я потому и приехал, что никак не решался жениться. Стоял у запертой калитки за глухим забором и всё думал: если она сейчас выйдет, я её ни за что не отпущу. И гори оно всё синим пламенем. Заберу, увезу, не буду даже спрашивать её согласия.

— Мать ей даже не сказала, что ты приезжал. Но она тоже тебя ждала, — сердце сжимается от его откровений.

И эта скользкая, жалящая мысль, что ведь и правда всё могло сложиться не так. Только кто же знал.

— Не повторяй её ошибок со своей дочерью, — хлопаю его по ноге и встаю.

— Саша, — окликает он меня. Я замираю, разворачиваюсь. И хоть с языка рвётся привычное «Алекс», не поправляю его. Первый раз не возражаю. Он протягивает мне старенький снимок. — Это единственная фотография, что у меня была.

Они такие молодые. И такие счастливые на этом блестящем свежеструганными перилами мосту.

— Я однажды спросил, почему она назвала меня Саша, — вглядываюсь в мамино лицо. А ведь я думал, что её забыл. Но нет, она именно такой и осталась в моей памяти. Красивой, женственной, всегда улыбающейся.

— И что она тебе ответила?

— Что не знает имени лучше, — возвращаю я снимок.

— Оставь себе, — встаёт он. — Полина сказала, у тебя ничего не осталось.

— Спасибо, — усмехаюсь, пока прячу снимок в карман. Вот что-что, а шпионка из моей жены так себе: всё разболтала. Но, наверно, это и к лучшему. Что он знает так много. Что мне ничего не придётся объяснять самому.

— Твоя мать была лучшим воспоминанием в моей жизни. Я и представить не мог, что она подарит мне так много. Сына, — разводит он руками. — Сына, о котором я всю жизнь мечтал.

— Не торопись с выводами, отец, — я всё же произношу это слово. И оно даже не режет слух. Не застревает в горле. Не звучит чем-то чужеродным. — Я тот ещё подарочек.

— Твоя жена беременна?

— Да, — улыбаюсь. Есть что-то новое в том чувстве, что скоро и я стану отцом. Что кто-то тоже совсем скоро назовёт меня «папа». — И, пожалуй, мне пора присоединиться к ней.

— Конечно, пойдём. Я надеюсь, у нас ещё будет время поговорить, сын, — хлопает он меня по плечу.

— Надеюсь, — открываю я дверь в зал.

Но телефонный звонок, на рингтон которого я не могу не ответить, заставляет меня задержаться.

— Вера? Что-то случилось?

— Нет, Александр Юрьевич. Здравствуйте. Всё в порядке, — голос у врача из госпиталя, которая согласилась присматривать за Демьяновым и дальше, ровный и сдержанный. — Я хочу просто передать трубочку кой-кому.

И до того, как я успеваю согласиться, слышу шорох, когда телефон передают из рук в руки.

— Здорово, Санёк! — хриплый, но бодрый голос, который заставляет меня улыбнуться.

— Здорово, старый чёрт, коли не шутишь.

— Что, с именинами тебя, пройдоха?

— Спасибо, Ефремыч. Рад тебя слышать.

— А то ж не рад, — то ли смеётся он, то ли кряхтит, покашливая. Но ослабшие голосовые связки не мешают ему выматериться, когда что-то грохается на пол. — Неуклюж я что-то пока, как медведь. Но ты же приедешь навестить старика?

— Да чего же не приехать, — улыбаюсь я.

— Хоть обниму тебя, засранца. Да перетрещать надо. А то меня тут какими-то байками кормят.

— Приеду, Ефремыч, приеду.

«Вот прямо сегодня, может быть, и приеду», — смотрю на часы, прикидывая сколько времени мы ещё просидим, сколько уйдёт на дорогу.

— Не буду тогда тебя задерживать. Празднуй. До встречи! — отключается он.

И я позволяю себе хоть недолго, а расслабиться за праздничным столом.