56. Алекс

Как бы я ни остался доволен результатами аукциона, но пока не пришли деньги, радоваться было рано.

А их перечисляли так долго, что я уже успел подумать: Громилов пошёл на попятную. Только через три дня, показавшиеся мне вечностью, все до копеечки упали на счёт.

— Алекс, — развернул ко мне Вася экран монитора с банковской выпиской. И его резко охрипший голос сказал всё.

Собственно, это и было всё. Громилов забил в крышку своего гроба последний гвоздь, и дальше было делом техники, когда и где поставить в этой истории жирную точку. Остался последний раунд — мой.

Гром позвонил сам. Самодовольный, напыщенный, важный. Назначил встречу. Проявил милость к павшим и снисходительно позволил мне самому выбрать время и место. Это позволило мне лишний раз убедиться: я всё сделал правильно. Потому что только это и требовалось: моё место и указанное мной время.

День «икс» выдался на редкость душным. Весь день в офисе не отключались кондиционеры. Болела голова из-за этого безжизненного воздуха и роящихся мыслей, от которых весь день никак не получалось избавиться.

Но вечер всё же принёс долгожданную прохладу. В открытые окна ворвался живительный кислород, а вместе с ним внутри появилась знакомая пустота, как перед ответственным боем. Ни чувств, ни эмоций, ни мыслей. Только сосредоточенность на предстоящем разговоре.

— Готов? — Седой внимательно осматривает меня с ног до головы, и я даже не сдерживаюсь: прохрустываю шеей, разминаю кулаки, прыгаю на месте, словно не в костюме с галстуком иду на важную встречу, а именно на ринг и выхожу.

— Готов, — прикладываю я руку к груди, где кожу приятно холодит подарок моей девочки. — И не вздумайте вмешиваться, а то спугнёте гниду.

— А ты не боишься, что…

— Не важно, чего я боюсь. Людей и так мало. У всех семьи, дети. А это уже не просто война. Войну мы выиграли. Это личное. И я сам доведу дело до конца.

— Как скажешь, Алекс. Удачи! — хлопает Седой меня по плечам.

А я вспоминаю Ефремыча. Тот всегда добавлял: «Хотя она тебе не понадобится. Ты — Айсберг. Просто выйди и порви его».

«Я выйду и порву его, Демьян. За тебя, за всех нас. За моих девчонок».

Выйду пусть не на ринг, а в парк, но это мало что меняет. Красиво победить или красиво умереть. И я всё тот же Гладиатор, и всё так же сражаюсь не на жизнь, а на смерть.

Лоснящийся от пота Гром поджидает меня в назначенном месте на тенистой лавочке. И я, как всегда, один, а он, ссыкло, как всегда, с группой поддержки.

Его люди пытаются мимикрировать под стриженные кусты, но у них, как обычно, получается плохо. Вот не убрали бы тут мусор да собачье дерьмо, они бы, пожалуй, вписались в пейзаж. А так уж очень контрастируют с беззаботно гуляющими людьми.

— Хорошо выглядишь, — поднимается замминистра Спорта мне на встречу, не скрывая гаденькой улыбочки. — Для человека, который просрал всё, что имел, даже очень хорошо. Пройдёмся?

Нет, на ринге определённо было легче. Там не приходилось ни говорить, ни улыбаться. Я бы молча заехал ему в рожу, а не проглотил его «комплимент», отвешивая реверансы. Но никто не обещал, что будет легко. У меня задача пока «лечь под противника», а не норов показывать. Пусть почувствует себя победителем хоть ненадолго, расслабится. И просто дойдёт со мной по парку до нужного места.

— Пройдёмся, Андрей Евгеньевич, почему нет, — киваю я безропотно, как барашек на заклании. — Я тебя слушаю.

— Да, нет, это я тебя хочу послушать, — вытирает он платком лоб и буравит меня своими масляными и блестящими, как у хорька, глазками. — Расскажи мне, Алекс, как ты продался Селиванову. Столько вложил в тебя Демьян, а ты как был дураком, так и остался.

— Да, куда уж мне, дурачку, с умными дядями тягаться, — улыбаюсь, глядя в его раскрасневшуюся от жары, а может, от гордости за себя, рожу. — Видимо, не дано мне.

— Видимо, надо слушать, что тебе говорят. И делать, что говорят. А не лезть куда не следует. Не проявлять самостоятельность, — трясёт он щеками, выплёвывая изо рта слова. — Демьяну ещё сорок дней не прошло, а ты уже клубы, считай, потерял, деньги спустил, и всё, на что он жизнь положил, — отправил псу под хвост.

Ишь, как дяденьку понесло! Ну, пусть выговорится. Выскажет всё, что из него лезет, как паста из мятого тюбика. Он даже идёт неровно, то и дело сбивается и задыхается от переполняющих его эмоций.

— Хорошо, я подсуетился, хоть «Ледовой арене» не дал пропасть, когда её выставили с молотка, — приосанивается он.

— Так это ты её купил? — даю ему возможность насладиться своим триумфом. Потрясённо останавливаюсь.

— А ты неужели думал, что я позволю себя обставить? Или твоя жалкая сучка со своим «винным домиком» её перекупит? Думал, я уступлю тебе? Нет, она, конечно, попыталась, но куда ей. Так что, смирись, — царственно хлопает он меня по плечу, и продолжает идти. — Не тебе со мной тягаться.

Он оглядывается на своих людей, проверяет, не отстают ли, но сильно не беспокоится, чувствует себя патрицием, въехавшем на колеснице в побеждённый город.

— Демьяновскую кормушку выкупил я, — бьёт он себя в грудь волосатыми пальцами. — И остальные его активы тоже выкуплю. Вот выставят твои долги на погашение, потому что тебе заплатить будет нечем, и выкуплю. А тебе определённо заплатить будет нечем.

— А тебе самому будет чем? — вопрос, конечно, провокационный, потому что на самом деле выгреб он со своих закромов всё до последней копеечки, даже на счета «Олимпикуса» залез, но я задаю его с таким невинным лицом, что ему смешно.

— Конечно, Алекс, — смеётся он довольно. — Да не оскудеет рука дающего, — видимо, нескромно намекает он на своё взяточничество. Да уж, зарвался дядя, даже не стесняется. — И Демьяновская «Арена» теперь будет мне денежки приносить. Мне! Не тебе.

Он снова тычет себя в грудь и вытирает пот ладонью.

— Зря Селиванов выкрал Демьяна. Его на сырой мякине не проведёшь. Не стал Демьян ему управление передавать, — расплывается его пухлое лицо в злорадной улыбке.

— А может, по твоей милости не успел? — остужаю его браваду.

— Ты на меня зверем не смотри, — вздёргивает он подбородок, и губы его зло кривятся. — Я к этому отношения не имею.

— Правда? Неужели, действительно неисправная проводка? — продолжаю давить взглядом гниду. — Да как вовремя.

— Э, нет, — машет он ладонью. — Ты чужие грехи на меня не вешай. Селиванов твой к этому руку приложил или несчастный случай, а только не я. А он, значит, решил на меня стрелки перевести? Вот сука!

И то, как он возмущённо расходится, как яростно сыпет матами, меня искренне обескураживает. Это был точно не Селиванов, ведь Ефремыча на самом деле забрал я. Но если и не Гром, то кто? И смутные догадки, что всё это Демьянов подстроил сам, перерастают в спокойную уверенность, что если это так, то на этом пути мы не так уж много и потеряли. Но пусть Громилов расскажет мне свою версию.

— Селиванову-то зачем? — прерываю я гневную тираду кучерявого божка. — Чисто гипотетически. Уж, наверно, с живого Ефремыча было бы больше толку.

— Да не скажи. Я тоже так думал, когда решил, что Демьян окажется полезен, и пошёл с ним на сделку. А он, сука, давай мне условия ставить. Давай брыкаться. Ну и на хрен мне сдался такой сивый мерин? На тебя надо было сразу давить. Ты и был его слабым звеном. И оказался не крепче, чем его баба, — брезгливо хмыкает он, намекая, на то как он меня припугнул, и я сдался. — Но, прости, — сально скалится он, — с ней дела было вести приятнее. И твой Селиванов быстро понял, что надо бы вывести Демьяна из игры и давить на тебя. Только опоздал, я уже надавил. И что бы он теперь ни предпринял, мне по барабану. Ясно?

— Не ясно, — прищуриваюсь, прикрываясь рукой от клонящегося к закату солнца, когда мы поворачиваем по аллее. — Значит, пожар не твоих рук дело?

— Не имею я к нему отношения, вот те крест, — осеняет он себя истово, размашисто.

И я даже ему верю.

— И травил Демьянова, может, не ты? — усмехаюсь на его неожиданную набожность.

— Не я. Несчастный случай. А не веришь, так у бабы его спроси, — скалится он. — Да уже и какая разница? Демьяна-то не вернёшь — мели Емеля. А вот тогда ты бы рот раззявил со своими подозрениями, пришлось бы тебе его насильно прикрыть.

— Так ты и прикрыл, Гром, — приглашаю я его в подворотню, где состоялся наш последний разговор.

— Ты погляди-ка, — хмыкает он. Даёт команду своей охране остаться снаружи, а сам протискивается мимо ограждения. — Как символично.

— Памятное место, правда? — эхо каменного свода отражает звук моего голоса, делая его громче. Ну, мы, собственно, пришли. Можно больше не миндальничать.

— Для тебя — может быть, — осматривается он без интереса. — А я так хоть в прохладе постою. Но я как прошлый раз тебе сказал, так и сейчас повторю: не дёргайся, Алекс. Ты проиграл. У тебя ничего больше нет. Ни денег. Ни клубов. Ни поддержки. Селиванов тебя предал. Демьянов на том свете. Мог бы лифчиками торговать, — хмыкает он, — да и теми ты от бывшей откупился. Как там её звали? Викуся? Так что выхода у тебя нет: теперь будешь работать на меня.

— А если я откажусь?

— Откажется он! — складывает он мятый платок, пока эхо разносит его смех. — А куда тебе деваться-то? Или ты думаешь, я не найду, как тебя достать? На новую твою бабу надавлю. Думаю, такая уже  наверняка есть. Я ж не поленюсь — узнаю. А если нет, так сестрёнка твоя с «винным магазинчиком» — тоже вариант.

— А ты, я смотрю, всё с бабами воюешь? И после этого ещё мужиком себя считаешь?

— Ты осторожнее с выражениями, сынок. Не заговаривайся, — убирает он платок в карман, да так и остаётся стоять, засунув руки в карманы.

— Это ты своего сына предупреждай. А я сам как-нибудь разберусь. Счастливо оставаться!

— Ты видимо не понял? — повышает он голос мне в спину. — Это я теперь решаю: уходишь ты или остаёшься.

— Правда? — поворачиваюсь я, широко улыбаясь. Честно говоря, я бы и не ушёл. Но он таки напросился. — Нет, это ты не понял, что время твоё только что закончилось, Гром. И ты, может быть, и купил «Арену», только это я её продавал.

— Как это ты? — ещё усмехается он, не воспринимая мои слова всерьёз.

— Очень просто. Хоп! — щёлкаю я пальцами. — И твои денежки стали моими. А продал я её тебе, потому что прибыль она не приносит. Деньги через неё просто отмываются. А Демьянов устал быть прачкой для таких вот ушлых чинуш, как ты, потому и вывел её из общих активов. Оформил на левую фирмочку, и только бухгалтеру платил.

— Так значит, я, — бегают его глазки, но осознание приходит мучительно медленно, а в слова оно обрекается ещё дольше, — зря… вложился?

— Ну почему же зря, — улыбаюсь я. — Теперь у меня есть деньги оплатить долги. И ни «Айсберги», ни Демьяновские здания не уйдут с молотка. И юридически мало того, что я имею полномочия распоряжаться ими по своему усмотрению, так ещё и преимущество при выкупе его доли.

— Так ты, сука, значит, меня подставил?

— Нет, это ты сука. Но рад, что до тебя, наконец, дошло, что Демьяна ты никогда не заменишь. И бизнес ни его, ни мой тебе никогда не достанется. И я не только не буду что-то делать для тебя, я поимел тебя по полной. За мой сгоревший «Айсберг» ты в несколько раз больше переплатил. И как бы ни бахвалился, а ты пуст, как выеденное яйцо. А деньги тебе бы сейчас ох как понадобились.

— Деньги — дело наживное, — хмыкает он. — Или ты думаешь, я тебя не достану?

— Я думаю, что ты не понял самого главного. Достать меня сложнее, чем Демьяна. Потому что я, в отличие от него, ещё жив. И стою здесь перед тобой. Один на один. Ну, докажи, что ты не баба.

Глазки его трусливо бегают, но в тот момент, когда он набирает в грудь воздух, чтобы позвать своих зазевавшихся парней, я и выкидываю вперёд правый кулак.

В ответ на короткий жёсткий удар, его голова откидывается, и он врезается спиной в стену.

— Это за мою жену, имя которой ты посмел произнести своим грязным ртом. Это за сестру, — второй удар левой он не ожидает, но я одинаково бью с обеих рук. — А это не за мои сломанные рёбра, — от третьего удара он едва устоял на ногах, но не упал. — Это за всех обиженных тобой женщин. За всех не получивших заслуженные награды детей. И гнить тебе за решёткой долго. Но, если что, — смотрю на сбитый о его зубы кулак, — я тебя и там достану.

— Да, зря я тогда оставил тебя в живых, — шатается он и сплёвывает кровь. — Но я это сейчас исправлю.

— Да неужели? Ну, рискни, — разворачиваюсь я, чтобы уйти. И пусть делаю это спокойно и уверенно, именно сейчас и должно решиться, кто же мне на самом деле друг, а кто враг. Подставил меня Селиванов или нет. Останусь я здесь лежать с пробитой головой уже навсегда или уйду и навсегда забуду об этом.

Самые долгие три шага в моей жизни.

— Стоять, Берг! — орёт Громилов мне в спину, как и прошлый раз. И в проёме подворотни, как и прошлый раз, появляются его люди.

Ну, что ж, красиво победить или красиво умереть. У меня был выбор.

Я расстёгиваю пиджак, чтобы не мешал, и последний раз прижимаю к груди Викин подарок.

«Прости, родная, что я опять тебя подвёл. Клянусь, я старался. Я сделал даже больше, чем мог. Но не всё получилось. Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь меня простить. Поцелуй за меня нашу дочь. Береги её. Надеюсь, тебе хотя бы расскажут, что я не сдался без боя».

Разворачиваюсь к стене, чтобы не получить удар в спину. Только с двух сторон, как тени, следом за людьми Громилова, появляются парни с автоматами в масках и чёрной униформе.

Мне молча указывают на выход кивком головы и я, наконец, облегчённо выдыхаю.

Нет, парни, вам я точно не буду мешать.

И мне даже неинтересно знать, что там орёт Громилов мне в спину, не важно видеть, как ему заламывают руки, плевать как неласково его парней укладывают мордой в пол, а его запихивают в служебную машину.

Я выхожу на Набережную, которую так и не отремонтировали. И вдыхаю полной грудью такой упоительно сладкий вечерний воздух.

— Алекс! — кидается мне на встречу Седой.

— Сергей Иваныч, — развожу я руками, глядя на кусок арматуры в его руке. — Я же приказал.

— Да знаю, знаю, — оглядывается он куда бы её бросить и чуть не попадает Васе по ноге.

— Вася, ну а ты-то куда? — прикрываю я глаза рукой, глядя на ржавую трубу, которой размахивает этот дистрофик, шагая навстречу.

— Ну, неужели ты думал, что мы тебя бросим, — браво закидывает он обрезок на плечо, но не удерживает равновесие, оступается, едва успевает подхватить очки.

— Нас мало, но мы в тельняшках, — откуда-то со спины подходит и Ромка, сверкая своей белозубой улыбкой и это тоже, надо сказать, оружие массового поражения — ослепляет.

— Вот за тебя Полина меня точно прибьёт, — хватаюсь за голову двумя руками. — Отца, я надеюсь, вы не притащили?

— Нет. Но ты бы поторопился, — показывает на часы Каланча. — А то, боюсь, тебе по-настоящему не поздоровится. С твоей женой это не с Громиловскими клоунами воевать.

И Селиванов рядом с ним только разводит руками:

— Ох, не советую, Алекс, опаздывать на первое свидание.

Он выходит вперёд и встаёт рядом с Васей.

— Как тебе наши маски-шоу? Понравились?

— Не знаю. Не смотрел, — отмахиваюсь я. — Но ты определённо был прав, когда сказал, что не стоит дожидаться выборов.

— Не видел смысла дольше тянуть, — улыбается Селиванов. — Да и что нам выборы? Мы с тобой и так знаем, чем они закончатся. Надеюсь, ты всё выплатил по своим личным счетам?

— Спасибо, Вадим, — протягиваю руку. — Да, с Громом мы теперь в полном расчёте.

— Тебе спасибо, Александр, — пожимает он её крепко и кричит уже возвращаясь к машине: — Созвонимся! И жене привет!