Глава 41. Ксюша

Отделение полиции снова встречает серыми стенами. Не теми уютными серыми, как в кино (особенно в турецких сериалах), а грязными, уставшими, с облупившейся краской и запахом старого кофе, бумаги и чужих бед. Здесь всё пропитано ожиданием — тревожным, тяжёлым, выматывающим.

Я стою у входа, кутаясь в кофту, хотя на улице не так уж холодно. Просто внутри знобит. Но сегодня это другой холод. Уже не панический. Скорее… нервный. Потому что я в ожидании, что его сегодня выпустят. Он и так провёл там два дня.

Александр Геннадьевич приезжает без лишнего пафоса. Наоборот, максимально скрытно. Скорее всего, чтобы никакая журналюга не пронюхала и не выставила всё это в новостях. По крайней мере, пока удалось это скрыть.

Чёрный автомобиль, водитель, короткий кивок мне — и сразу внутрь. Конспирация полным ходом.

Отец Кирилла не спрашивает, как я. Не потому что не важно. Потому что сейчас не до этого.

— Я поговорю с ним, — говорит он на ходу. — Жди здесь.

Меня, конечно же, не пускают. Хотя я всё равно бегу за Александром Геннадьевичем в надежде, что смогу хотя бы увидеть Кирилла. Увы, не пускают.

— Родственники первой линии, адвокаты, — сухо объясняет дежурный, даже не поднимая глаз. — А вы ему кто?

— Я… — начинаю и осекаюсь. — Хорошо.

И выхожу обратно. Ну кто я ему? Сводная сестра? Девушка? Ничего бы с этого не сработало.

Сажусь на холодную лавку у входа. Смотрю, как туда-сюда ходят люди: кто-то курит, кто-то нервно говорит по телефону, кто-то смеётся слишком громко — истерично. У каждого своя история. Своя боль. Свой страх. Своя жизнь.

А у меня — надежда.

Глупая? Возможно. Но такая тёплая.

Александр Геннадьевич — не просто отец. Он человек у власти. Он может решить всё: деньгами, связями, авторитетом. Он не будет кричать. Он не будет давить. Он просто сделает так, чтобы всё закончилось.

Я уверена в этом почти на сто процентов.

Кирилл не останется здесь надолго. Не может остаться.

Я представляю, как они сейчас сидят друг напротив друга. Как Кирилл упрямо смотрит в сторону, стиснув челюсть. Как отец говорит спокойно, жёстко, по делу. Как задаёт вопросы, от которых не уйти. Как Кирилл сначала отмалчивается, а потом всё-таки сдаётся.

Я знаю этот его взгляд. Знаю, как он умеет держать оборону. Но против отца… против него он никогда не шёл до конца.

Я улыбаюсь сама себе. Впервые за эти дни — по-настоящему. Внутри будто становится светлее.

— Всё будет хорошо, — шепчу, повторяя его слова. — Теперь точно будет. Он вытянет его, и никто ничего не узнает.

Проходит полчаса. Потом ещё.

Я встаю, прохаживаюсь вдоль здания, снова сажусь. Проверяю телефон — тишина. Ни сообщений. Ни звонков.

Но паники нет. Есть уверенность.

Если бы что-то пошло не так — мне бы уже сказали. Уже вызвали. Уже…

Я ловлю себя на том, что мысленно планирую, как мы уедем отсюда. Как я обниму его. Как буду ругаться, плакать и целовать одновременно. Как скажу, что он идиот. Как он усмехнётся и скажет: «Зато твой».

Я почти верю в счастливый финал.

Почти.

Дверь отделения открывается, и на пороге появляется Александр Геннадьевич.

Один.

Без Кирилла.

Он останавливается, смотрит на меня. И в этом взгляде что-то не так. Нет привычной уверенности. Нет спокойствия.

Есть усталость.

И что-то ещё. Тяжёлое. Неприятное.

У меня внутри что-то обрывается.

— Ну что? — выдыхаю я, вскакивая. — Его… его скоро отпустят?

Александр Геннадьевич медленно выдыхает. Так, будто из него только что вытащили кусок воздуха вместе с надеждой. Проводит ладонью по лицу, сжимает переносицу. И молчит слишком долго.

— Он идиот, — наконец говорит он жёстко. — Упёртый идиот.

У меня внутри всё падает.

— Что?.. — голос садится. — Что значит… идиот?

— Это значит, — отец смотрит прямо мне в глаза, не щадя, — что ему нужно было сказать всего одну фразу. Одну, Ксюша. Что он защищался. Что тот ублюдок напал первым. Что была угроза. Что была женщина. Что была опасность. Да что-нибудь!!!

Он резко взмахивает рукой, будто отмахивается от всего этого фарса.

— Да хоть что-то! — зло продолжает он. — Любую формулировку! Любой повод! Любую лазейку! А знаешь, что он говорил?

Я молчу. Мне страшно слышать ответ.

— «Он заслужил», — передразнивает он Кирилла, и в этом голосе столько ярости, что мне физически больно. — «Я ни о чём не жалею». «Я бы сделал это снова». «А лучше б он сдох!»

Сердце сжимается до размеров точки.

— Ты понимаешь, что это значит? — продолжает он, уже тише, но не менее жёстко. — При такой статье? При таких показаниях? Кто его выпустит? Они утверждают, что он несёт прямую угрозу для жизни Селезнёва.

Я качаю головой. Медленно. Как во сне.

— Он просто… — я задыхаюсь. — Он не сказал?..

— Он не сказал, — отрезает отец. — И пока он так будет молчать — я бессилен. Связи не работают, когда человек сам себя топит.

Он смотрит на часы, потом снова на меня.

— Я ещё вернусь вечером. С адвокатом. Но чуда не жди. Съезди лучше к матери, а то она тоже переживает.

И уходит.

Просто разворачивается и уходит.

А я остаюсь стоять перед этим серым зданием, будто меня к нему гвоздями прибили.

— Да я бы его сама… — шепчу в пустоту, чувствуя, как дрожат руки. — Я бы его сама сейчас…

Меня к нему не пускают. Единственного человека, ради которого он это всё устроил.

Я бы врезала ему. Честно. За упрямство. За эту его чёртову правильность. За то, что молчит, когда нужно кричать.

Лучше бы признался.

Лучше бы сказал правду.

Лучше бы вытащил меня туда и ч бу всё рассказала.

Но нет. Он снова всё берёт на себя. Как всегда. Слово же дал.

— А-а-а-а-а, — кричу я от безысходности. Вот Кирилл забрал нас тогда с Аней участка. А я ни на что не способна.

Я ухожу от участка, сама не понимая — куда. Просто иду. Дорога тянется вперёд, ноги несут автоматически. Людей почти нет. Машины проезжают редко. Город будто вымер. Или меня оставили один на один с угрызением совести и мыслями, которые пытаются одна с другой.

Внутри пусто. Глухо. Как после взрыва.

Надо что-то делать.

Надо поговорить с Кириллом.

Надо решить.

Но что?!

Я уже прохожу два квартала, когда рядом резко тормозит машина.

Звук слишком громкий в этой тишине. Я вздрагиваю, но не сразу понимаю, что это ко мне. Думаю — просто кто-то остановился.

Дверь открывается.

И в этот момент я чувствую кожей. Тем самым животным чувством, которое невозможно перепутать.

Опасность.

Я медленно поднимаю голову.

Передо мной — тень. Высокая. Широкая. Перекрывающая свет.

— Ну здравствуй, чемпионка, — раздаётся знакомый голос.

Мир сужается до одной точки.

Дамиан.

Он стоит слишком близко. Слишком спокойно. На губах — кривая ухмылка. На лице — следы побоев. Синие, жёлтые, багровые. Но в глазах нет боли.

Там злость и обещание, что он давал по телефону.

«Мы ещё не закончили».

— Не рада? — хмыкает он. — А я вот рад. Очень.

У меня пропадает воздух.

Голос застревает в горле. Я хочу отступить — ноги будто вросли в асфальт.

— Ты… — начинаю и замолкаю.

Он наклоняется ближе.

— Знаешь, — тихо говорит он, — твой герой сейчас сидит. А я — нет.

И улыбается шире.

Слишком широко.

И в этот момент я понимаю: мне конец. В этот раз Кирилл не спасёт меня, потому что его не будет рядом.