11. Думала.

Илай Белорецкий

Утро выдается пасмурным под стать моему настроению. Быстрым шагом режу по диагонали туманный двор Альдемара — мне нужно успеть в офис прежде, чем начнутся занятия.

Ночью я и глаза не сомкнул. Крутил в голове слова проклятой Сафиной. А еще исчезновение Лилит. И так по кругу до одури, пока в окнах не забрезжил намёк на рассвет.

И в отличие от нагло спящих Бушара с Захаровым, я не могу позволить себе вольность и остаться в постели, пока организм сам не разбудит.

Такова цена успеха: учёба, работа в Академии, ведение клуба, сопровождение матери-политика на дипломатических выездах. А еще званые ужины и прочие мероприятия для сильных мира сего, куда я обязан являться в составе семьи Белорецких.

Статус — вещь капризная и не выдается раз и навсегда: его приходится подтверждать каждым словом и поступком.

Мне по плечу держать такую планку. Это не обсуждается. Нас готовили к этому с детства.

Гордей справлялся и с большим.

Миную пустой и оттого гулкий коридор и оказываюсь в приемной ректора. Помимо стойки секретаря, кабинета отца и переговорной, здесь есть и наш…, точнее, мой кабинет.

Теперь мой.

Поворачиваю ключ и оказываюсь в своей задротской, как ее называет Дамиан, пещере: темные дубовые панели, библиотека во всю стену, массивный стол в центре и два кресла в зеленой кожаной обивке у окна.

Первым делом врубаю кофемашину, установленную на комоде по левую сторону от входа, и достаю телефон.

Захожу на форум, чтобы в сотый раз убедиться, что Ли не заходила.

Пока автомат тужится, разливая по кабинету горький запах свежемолотых зерен, я решаю отмотать наш чат на год назад.

Бессмертный: я увидел твои сообщения в ленте форума.

Лилит: привет. хочешь поговорить?

Бессмертный: нет, я передумал.

Лилит: это нормально. если что, я здесь.

Я хотел. Но не мог. Не мог ни с кем. Но спустя два дня написал ей снова.

Бессмертный: привет

Лилит: привет. Как ты?

Лилит: можешь не отвечать, мы помолчим вместе

Бессмертный: это бред

Лилит: возможно, но работает

Я ответил лишь через два дня.

Бессмертный: привет

Лилит: привет. Как ты?

Бессмертный: Я не знаю, как жить дальше. И вряд ли хочу.

Лилит: у тебя есть возможность поговорить об этом с близкими? С родителями, например.

Бессмертный: нет

Лилит: хочешь рассказать, что случилось?

Бессмертный: мой брат умер, и я ненавижу его за это

Лилит: как это произошло?

Бессмертный: связался с плохой компанией…

От своих дальнейших пиздостраданий у меня начинает выкручивать нутро, и быстро проматываю полотно текста, останавливаясь на своем любимом моменте несколькими месяцами позже.

И да, я знаю наши переписки наизусть.

Лилит: привет, как ты?

Бессмертный: я прочел твою книгу, недурно

Лилит: недурно? Очень циничная оценка для шедевра мировой литературы, Бес

Бессмертный: зато правдивая.

Лилит: в тебе проснулся цинизм — это хорошо. Тогда удиви меня, что ты любишь читать больше всего?

Бессмертный: тебя

Лилит: я рада, что мои советы идут тебе на пользу, для этого я здесь.

Бессмертный: я не об этом.

Лилит:?

Бессмертный: я ждал нашей встречи, Ли, и не ради советов

Лилит: это неправильно, Бес, нам следует держаться темы форума

Бессмертный: тогда скажи, что ты не думала обо мне сегодня

Я помню, как она печатала и стирала, а потом прислала одно единственное слово, перевернувшее мой мир.

Лилит: думала…

Она приняла мою гребаную нежность. После всех стенаний, что я вываливал на нее. Лилит «видела» меня злым и ненавидящим, выслушивала, когда я был слабым и уязвимым. Но не оттолкнула.

Ответила взаимностью. Подарила новый смысл.

А теперь исчезла. Я не могу потерять и ее.

Первые глотки кофе обжигают крепостью, я заставляю себя закрыть сайт.

Принимаюсь за документы участников ораторского клуба — через неделю начнутся первые репетиции нового состава.

Среди прочих мне попадается анкета Теодора Данилевского. Тип, с которым я вчера видел Ренату, а память подкидывает едкое ведьмино «у меня уже есть возлюбленный».

Так вот, кто этот несчастный.

Открываю анкету — вроде не отброс, академические заслуги имеются.

Чувствую едва уловимый укол в районе солнечного сплетения и понимаю: Теодор мне не нравится. Секунда — и его личное дело летит в мусорное ведро.

Что ж. Ему стоило тщательнее выбирать круг общения.

Остальных кандидатов отбираю так же быстро, укомплектовав клуб на девять из десяти участников.

Покидая кабинет часом позже, сталкиваюсь в дверях с отцом.

— Доброе утро, Илай.

— Доброе.

— Мама просила передать, что в выходные желает видеть тебя в поместье. Нужно обсудить текущие дела и наконец решить вопрос с собаками.

— Приеду, — толкаю сухо.

— Меня сегодня не будет на месте, если есть вопросы или акты на подпись — давай сейчас.

— Я уже со всем разобрался.

— Молодец. А теперь иди на занятия.

***

Как и договаривались, после пар я прихожу за Эстер в аудиторию. Мы едем на кладбище к Гордею.

— Ты готова? — спускаюсь вниз, чтобы подать руку.

— Готова. А ты, мой мальчик?

— Да.

Мог бы сказать, что Эстер оделась по случаю, но с самого детства помню ее только в черном.

Она неспешно собирает рабочие материалы, среди которых я замечаю потрепанные жизнью, и в частности мной, конспекты Сафиной.

Планировал оставить это без колкости, но Эстер зазвучала первой:

— Взбалмошная девчонка справилась. Еще и высказала мне за нечеловеческие методы преподавания.

— Пф, это ты ее еще тростью не лупила.

— А хотелось бы, — она берет меня под руку и мы медленно преодолеваем сложный подъем. — Могу признать лишь то, что смелости ей не занимать.

— Глупости.

— Смелости! И я подумала, что тебе стоит рассмотреть ее в качестве спикера.

— Даже не начинай! — раздражаюсь.

— Она, конечно, диковата и нетерпелива, — Соломоновна игнорирует мой отказ. — Но любому конкуренту глотку перегрызет. Я сама такая и таких за версту чую.

— Нет, я сказал.

— Илай, — она повышает тон. — Я вам с братом в детстве задницы мыла и сопли вытирала не для того, чтобы мне сейчас перечили!

— Потрясающий довод… Если тебе так надо — сама становись ее наставницей.

— Ты послушаешь девочку, а потом поговорим. Скажем, в грядущий понедельник?

— Ладно. Но я выйду её оппонентом.

— Я горжусь тобой, — она похлопывает меня по руке.

— Только потому что ты просишь, ба-буш-ка, — откликаюсь ядовито.

— Ох, мое сердце, — она картинно кладет руку на грудь. — Не смей называть меня так, волчонок.