16. Настроение

Рената Сафина

У сцены стоит стандартный набор подонков: Дамиан, Ян и Филипп непринужденно болтают и даже смеются. Меня бросает в жар от другого: в первом я замечаю еще троих.

— О, Белый, — Фил поднимает руку. — Ну че, ублюдки, пора отвечать за действия.

Замираю между рядами, осознавая, что он обращается в Шульцу и его дружкам… Те поворачиваются почти синхронно, и я вздрагиваю: на меня смотрят опухшие и разбитые лица, словно после жесткой расправы.

— Драматично, не правда ли? — звучит над моим ухом почти шепотом.

— Так ты поднимаешь себе настроение? — сглатываю.

— Твои методы тоже гуманностью не отличаются, — он намекает на инцидент с Майей.

— Эй, уроды, места освободили! — командует Фил.

Парни виновато подскакивают с кресел и, скрепив ладони за собой, выстраиваются у сцены. В голове возникает неуместная ассоциация с расстрелом.

— Я не пойду туда…

— Не будь слабачкой, ведьма.

Большая ладонь ложится мне на спину — Белорецкий мягко подталкивает меня вперед.

Рвано дышу и шагаю на деревянных ногах. Илай отпускает меня лишь внизу и нажимает на плечи, заставляя сесть в еще теплое кресло.

По левую сторону от меня плюхается Дамиан:

— Не ссы сильно, жить будут, — подмигивает мне. — Абрамов им такой же макияж, как у тебя, нарисовал, — обводит мое лицо жестом.

От его слов легче не становится — я не переношу жестокость в любом проявлении. Вжимаюсь в сиденье и рассматриваю подонка, что привел меня сюда.

Илай не садится рядом — они с Яном становятся прямо напротив, опираясь поясницей о сцену.

Я не слышу, что говорит ему Захаров, но и без того дурное настроение Илая становится еще хуже. Воздух густеет, завихряясь от напряжения.

Атмосфера повисает гнетущая.

— Все в сборе, можете начинать, придурки, — подает голос Фил. — Кто будет убедительнее — останется в Академии. Остальные — нахрен отсюда.

— Решение будешь принимать ты, ведьма, — подсказывает мне Дамиан.

— Что? Я не соглашалась на это! — протестую.

Не хватало мне быть палачом чужих судеб.

— Поздно. Первый пошел! — Абрамов пихает в спину одного из трех побитых.

Вперед выходит невысокий русый парень. У него разбита губа, а под глазом намечается большой фингал. Он мне не знаком. В момент нападения я в последнюю очередь разглядывала внешность дружков Шульца.

— Рената, прости, был не прав… — толкает он через силу. — Такого больше никогда не повторится.

— Не слышу раскаяния, — цедит Фил, нависая над несчастным.

— Я… я раскаиваюсь. Молю о твоем прощении, — неуверенно продолжает тот, ожидая моей реакции. — Мне такое вообще не в кайф, чтобы ты знала…

Все ждут моей реакции. Белорецкий смотрит особенно внимательно — как зритель в театре, для которого главное представление сейчас играю я.

— Посадим его на кол, ведьма? — подначивает меня Бушар.

— Он не трогал меня, я его даже не помню…

Абрамов кивает и отталкивает бедолагу в сторону.

— Следующий!

Ситуация повторяется. На этот раз вперед выходит веснушчатый парень с распухшим носом и в заляпанном каплями крови свитшоте.

— Рената, мы были неправы, и я сожалею о случившемся. — озирается на Филиппа.

Он дрожит от страха. Его первобытный ужас так силён, что и у меня перехватывает дыхание.

— Готов отработать свое наказание. Только скажи, чего хочешь…

— Ничего не нужно, — произношу, помедлив.

— Какая ты скучная, Сафина, — цокает Дамиан. — Договаривались же без ведьмы, нафига ты ее привел? — переводит взгляд на Илая.

— Я передумал, — отрезает, изучая мою реакцию.

Странно, что друзья Илая до сих пор полагаются на его обещания. Мне с первого дня очевидно: его слово не значит ровным счётом ничего — он легко меняет мнение в угоду своему настроению.

— Шульц, теперь ты!

Эрику досталось больше всего: Дамиан не обманул — его приложили лицом о стену так же, как и он меня. Он сверлит меня ненавидящим взглядом и делает шаг вперед.

— Стой, — спокойно произносит Илай. — Ползи.

— Илай, но я…

— Покажи, на что ты готов, чтобы задержаться здесь. Ползи.

Шульц медлит, затем едва заметно дергает шеей и начинает опускаться.

— Не надо! — выкрикиваю.

Это слишком.

Человеческое достоинство не терпит, когда его топчут так открыто. Белорецкому, конечно, наплевать — чужая гордость для него лишь развлечение.

И ему невдомек, что Эрик жестоко отомстит мне при первой же возможности.

Сегодня Илай защищает меня под эгидой чести Альдемара, а завтра он оставит меня наедине с разъяренным зверем, сказав, что «передумал».

— Не нужно ползти, — добавляю тише.

Мое снисхождение не находит отклика в отекшем лице Эрика, и даже сейчас мне кажется, что он лапает меня своим взглядом. Мерзость!

— Свою вину осознал, прошу прощения, — цедит недружелюбно.

— Извинись за каждое сказанное слово, — слышу свой голос.

— Я не помню, что говорил. Просто прости.

— Мм, я напомню: что я сука? Что я буду прыгать на твоем члене? Что сяду тебе на лицо? — загибаю пальцы. — Еще было что-то про мои сиськи, напомнишь?

С каждой моей фразой Белорецкий мрачнеет. Будто притянутый моим эмоциональным всплеском, он оставляет сцену и садится рядом, справа.

— Повтори мне в глаза, — требует.

— Я... Илай, я не знал, что Сафина с тобой… — суетится Шульц. — Больше я такого не скажу… клянусь.

Илай слушает скучающе, а затем кивает в сторону Шульца, будто боксерская груша:

— Хочешь его ударить?

— Нет… — верчу головой.

— Жаль. Фил?

— А я хочу, — Абрамов заряжает Эрику под дых, и едва успеваю зажмуриться прежде, чем тот скрутится напополам.

Какой кошмар!

— Прости за сказанное, — откашливается Эрик.

— Я прощаю, — заявляю поспешно.

— Не так быстро. Во время нападения Рената потеряла телефон, — вдруг произносит Илай.

— Я куплю ей телефон! Нет проблем! — заявляет Эрик.

— Ты отдашь свой. Сейчас.

— Понял, сейчас…

Трясущимися руками несчастный вынимает из кармана смартфон и пытается разобрать его, чтобы вытащить сим-карту.

— Прекрати! — разворачиваюсь к Белорецкому. — Мне ничего от них не нужно. Я их видеть не желаю!

Илай довольно улыбается:

— Так бы сразу и сказала, ведьма. Все трое — нахрен из моей Академии.

— Я не это имела в виду! — задыхаюсь от неожиданности.

— Отец убьет меня… — блеет Эрик. — Ты же обещал, Илай?!

— Да? Не припомню такого, — усмехается он. — Будете шуметь — ни в одно учебное заведение страны не поступите. Усекли?

Вопросы Илая ответов не предполагают. Он поднимается, снова берет меня за запястье и выводит прочь, оставляя остальных позади.

Выбравшись на пакостный моросящий дождь, он бросает мою руку и устремляется вперед. Еще бы: моя миссия развлечь его — выполнена.

— Зачем ты их отчислил? — нагоняю подонка. — Я не просила!

— Ты хотела вторую травму? — резко разворачивается, глядя сверху вниз. — Для симметрии?

— Они же извинились… А ты подставил меня.

— Ты прощаешь их только потому, что испугалась, Сафина. Делать поблажки — удел слабых, а я вторых шансов не даю.

— А как же приглашение на дебаты? — прищуриваюсь. — Разве это не второй шанс?

— Приглашение на дебаты — это старческая блажь Эстер. И да, чтобы ты знала: я дам тебе первый и единственный шанс убедиться, что в ораторском клубе тебе не место. А потом — ты тоже вылетишь, Сафина.

— Вылечу? За что?

— За что? За то, что ты кость в горле. Бельмо на глазу. Нефтяное пятно на морской глади.

Его безжалостные слова бьют больнее пощёчины.

— Зачем тогда было это представление? — роняю разочарованно.

На секунду мне показалось, что Илай помогает мне… Но это оказалось очередным спектаклем, где мы — глупые марионетки, а он кукловод.

— Я мразь. Забыла? — пожимает плечами.

— Да кто обидел тебя, Белорецкий? — выкрикиваю, непонимающе всплескивая руками. — Дай угадаю, тебя никто не любит?

— Любит, — его кадык дергается. — А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!