17. Хотя бы ты

Илай Белорецкий

— А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!

— И не выползу — лишь бы твоей морды нарциссической не видеть! — выплевывает Сафина и, сжав кулаки, шагает прочь.

А мне будто булыжник в затылок прилетает.

Лилит. Она всегда называет меня нарциссом.

Судорожно тяну воздух ноздрями — я сыт по горло проекциями и странными пересечениями двух параллельных вселенных.

Я еще не отошел от вчерашней дрочки на явственный образ проколотых сосков Сафиной, которая мерещится мне, стоит только закрыть глаза и воззвать к образу Ли.

Даже ее запах не выветривается из машины: утром я нюхал подголовник пассажирского сиденья, как псина, сорвавшаяся на помойку. Пришлось внепланово гнать в химчистку.

Жаль, Захарова туда не сдашь — я чувствую запах Сафиной даже от его свитшота, который надевала ведьма.

Злит ли это? Да я в лютом бешенстве!

Водиться с отбросами — последнее, что я готов себе простить. А прощаю я себе многое.

Тем не менее, ни один имбецил вроде Шульца не смеет своим грязным ртом комментировать ту, что принадлежит мне хотя бы в мыслях.

К счастью, это ненадолго. Я не наивный идиот, чтобы оставлять рядом криптонит, способный вывести из себя, а с появлением Ренаты я покинул зону адекватности.

Нужно выбросить ее отсюда как можно скорее.

Даже моя естественная потребность защищать перепала Сафиной по чистой случайности, подсознательно я желаю отыскать и выручить Лилит.

Задача оказывается сложнее, чем я подозревал.

— Чувак, мне нечем тебя порадовать, — сообщил мне Ян, когда мы стояли у сцены. — Безопаска передала, что слишком мало данных для поиска твоей Лилит.

— Ясно, — выдал сухо, а у самого кипяток по венам забурлил.

— Официальный ответ от форума тоже пришел: они по закону не имеют права раскрывать личности зарегистрированных пользователей, — пожал плечами Захаров.

Знаю. Поэтому я там и зарегистрировался, когда негласно стерли брата из памяти, будто смерть Гордея — позорное пятно в истории семьи.

Никаких разговоров, никаких эмоций, никакой вины. Была лишь гнетущая тишина, чужие соболезнования и повышенное внимание от прессы.

Родителям не угоден был «еще один сын, который не справляется». А я не мог так, я умирал вслед за ним. Я рыдал на похоронах, а потом каждый день у могилы, собирая вокруг стервятников-журналистов.

Конечно: Гордей Белорецкий, старший сын и главный наследник идеальной семьи, пошел по наклонной.

«Не выдержал тяжести привилегий» писали газетенки.

Только они не знали ни-ху-я!

Гордей любил жизнь. В его глазах никогда не было сомнения: он верил в себя и, что хуже всего, верил в людей, которые в итоге утянули его на дно.

Он был недостижимым идеалом.

В мире не существовало того, что не поддавалось ему: он всё схватывал на лету и вещал так, словно рождён для сцена, а люди тянулись к нему, как к свету.

Он умел шутить так, что мы всегда смеялись, и умел слушать так, что мне казалось — что мои слова действительно важны.

Дебатный клуб — его детище, и я костьми лягу, но в нем никогда не будет ни одного из тех, кто причастен к его смерти. Отбросов.

Гордей верил в меня. Заботился, поддерживал и наставлял.

А потом… оставил меня одного.

Тогда вместо того, чтобы услышать, родители отправили меня к психологам, посадили на антидепрессанты и вывезли за океан, будто учеба в чужой стране — то, что мне нужно, чтобы пережить потерю главного человека в жизни.

Только эмиграция не лечит пустоту, таблетки не стирают боль от потери, а так называемые специалисты не способны разделить невыносимую скорбь.

Ее делила со мной лишь Эстер, которая сильно сдала после смерти одного из ее «волчат».

Я сходил с ума среди чужих, гнил внутри… И ясно понимал: если не появится тот, кто услышит меня — мне конец.

В одной из статей о том, как пережить смерть близкого, я наткнулся на ссылку форума, где встречаются те, кто ищет поддержки, те, чьи родные умирают, и те, кто уже научился жить с потерей.

Там я встретил Лилит. И теперь не могу потерять еще и ее.

Пробудившийся в кармане телефон возвращает меня в реальность.

Мама.

Она до сих пор не знает, как ко мне подступиться, поэтому общается в основном через отца или сообщениями:

«Илай, напоминаю, званый ужин и опера с семьей прокурора завтра к 17:00, не опаздывай».

Сука-а-а!

С этой Сафиной я напрочь забыл, что я обещал приехать в выходные. Однако, я не жалею об этом. На фоне нахлынувших воспоминаний думать о торжественных посиделках крайне тошно.

Пишу: «Извини. Много работы, не могу вырваться».

Подумав, добавляю: «Собак не трогай, буду через неделю».

Мама: «Хорошо, береги себя».

Дергаю челюстью, стираю с лица мерзкий дождь и шагаю к общежитию.

В последний момент решаю, что сейчас я не готов общаться с полными адреналина парнями, что вот-вот вернуться из актового.

Осмотревшись по сторонам, коридорами и лестницами двигаю к библиотеке. Она уже закрыта, но быть Белорецким означает иметь свою связку ключей, которая открывает любую дверь Альдемара.

Меня интересует окно, что находится в самом конце огромного помещения. Оно прячется за плотными рядами книжных полок, не примечательно ничем, кроме одного — ведет на секретную террасу.

Небольшой перешеек, который образовался между библиотекой и заброшенным чердаком, что когда-то был складом при женском общежитии, но уже давно не использовался.

Мы с Гордеем нашли это место еще будучи детьми, когда приезжали на работу вместе с Эстер и целыми днями носились по Альдемару, приводя ее в бешенство.

Старая рама открывается с тихим скрипом, впуская в застоявшееся пространство библиотеки живительное дыхание улицы. Забираюсь на подоконник и оказываюсь снаружи.

Спускаюсь на плитку, швы которой давно поросли мхом и, придерживаясь за шершавую стену, закрываю окно, чтобы не выдать себя.

Здесь тихо, но самое главное — отсюда открывается вид на весь академический город.

По краям парапета сидят изъеденные временем гаргульи, что, разинув пасти, смотрят на заснувший Альдемар.

Правую мы определили Гордею, а та, что слева, ближе к чердаку — была моей. Мы придумывали им дурацкие прозвища и «насылали» на врагов выдуманного королевства...

Только, блядь, когда они действительно понадобилось, магия не сработала… И теперь я сижу на мокром каменном парапете в полном одиночестве.

Достаю телефон и захожу на форум, где последним сообщением высвечивается «Улыбнись, иначе проиграешь».

Мотор радостно ускоряется, не желая осознавать, что это старый текст, постепенно растворяющийся во времени.

Прижимаю телефон к корпусу, чтобы скрыть его от назойливых капель, и печатаю:

«Вернись ко мне, Ли. Прости, что был груб с тобой. Я готов ждать, сколько придется. Не бросай меня. Хотя бы ты».