27. Семейка

Рената Сафина

— Кто рискнет объяснить мне разницу между индукцией и дедукцией? — Эстер Соломоновна выстукивает тростью по аудитории.

Вскидываю руку вверх, но она тормозит мой порыв.

— Кроме Сафиной.

Полусонная аудитория молчит, мозги отказываются работать на философский лад. Сегодня всех больше занимает тема пропажи Калининой.

Как бы администрация ни пыталась скрыть факт ее исчезновения — слухи в Альдемаре просачиваются даже сквозь глухие стены.

— Ожидаемо, — констатирует Эстер. — Думаю, о методах дедукции мне спрашивать не стоит.

Нетерпеливо тяну руку. Мы еще не проходили эту тему, но материал мне хорошо знаком.

— Кроме Сафиной, — повторяет как для непонятливого ребенка. — Не нужно размахивать — я прекрасно вижу вас, юная леди.

Ну и ладно.

Раскрываю тетрадь, прячу между листов телефон и проверяю, не написал ли Илай. Он должен сообщить, в какую комнату меня подселят.

Ухмыляюсь, вспоминая, как вышла из душа и застала его Величество заправляющим для меня свежее постельное белье. Я не выдержала и рассмеялась, а он зарычал, чтобы я не бесила его.

Машинально притягиваю расстегнутый воротник к носу и вдыхаю тонкий аромат дорогого ополаскивателя для белья — я в его рубашке.

Кроме обернутого вокруг груди полотенца мне было нечего надеть, и под эгидой помощи малоимущим Белорецкий сказал выбрать что-то из его шкафа.

Футболок там не нашлось — король Академии не расслабляется даже дома. Вот и пришлось спать, а потом и разгуливать по Альдемару в его черной рубашке.

Слегка великовата, но я закатала рукава и заправила ее в брюки, оставив одну полу свободной.

Сидит удобно и пахнет потрясающе, так же, как его шелковый платок. И постель.

Кто бы мог подумать, что я так сладко высплюсь в большой кровати подонка, растоптавшего мой шанс на вступление в дебатный клуб.

Стоит подумать об Илае, как я получаю от него сообщение:

Илай: Деканат, 13:00.

Рената: у тебя буквы платные?

Илай: какое слово тебе не понятно?

Рената: не заметила приветствия.

Илай: закатывающий глаза смайлик.

Илай: мой паршивый сон на диване — чем тебе не доброе утро?

Выдумываю остроумный ответ, но меня прерывает Эстер, которая для хромой мегеры оказывается ко мне слишком близко.

— Блаженная улыбка на устах девы не предвещает ничего хорошего, — комментирует она, подчеркивая, что в переписке с Илаем я потеряла безразличный вид.

Надеюсь, ее старческое зрение не позволило заглянуть в экран.

— Извините, — сую телефон в сумку.

— Останьтесь после занятия, дитя, — повелевает бабушка повелителя.

Остаток пары провожу на иголках, гадая, насколько сильно провинилась перед мадам Белорецкой и что она потребует в наказание.

С первым переливом звонка я уже сижу на самом нижнем ряду и вопросительно буравлю взглядом черную фигуру Эстер.

— И для чего же Вы меня вызывали? — не выдерживаю тишины, которая воцарилась еще несколько минут назад, когда последний студент умчался в столовую.

Она отрывается от разложенных на кафедре бумаг и снисходительно смотрит на меня:

— Терпение — искусство сильных ораторов, вы не обладаете им даже на толику.

— И выступаю я отвратительно, — припоминаю ей нашу беседу после дебатов.

— Отвратительно. Но не безнадежно.

Соломоновна ухмыляется и шагает ближе.

— Умение вести дебаты — это не знание набора фактов и нахрапистый характер, которого у вас не отнять.

Фыркаю, глядя на нее исподлобья.

— Ораторское мастерство — это баланс логики, стратегии, харизмы! — она указывает клюкой на мои пальцы, нервно перебирающие кольца. — И выдержки, дитя!

— К чему это всё? — прячу руки под стол.

Соломоновна возвращается к кафедре и поднимает одну из бумажек на уровень глаз:

— В преподавательской я прочла совершенно жалкое письмо, адресованное Роману Александровичу Малиновскому, и решила, что так уж и быть. Я возьмусь готовить тебя к большим дебатам, Рената.

Она сейчас серьезно?

— Но… — трясу головой. — Я ничего не понимаю. Вы же сказали, что эссе жалкое, почему вы берете меня?

— Потому что я знаю твою истинную мотивацию, дитя, — на ее лице появляется подобие улыбки. — Бред про честь Альдемара и поиски истины меня не убедил, Малиновского — тоже.

Эстер откладывает эссе, а я, замерев, слушаю:

— Зато нужда в деньгах не врет. Здесь я тебе верю.

— Вы правда возьметесь за меня? — чувствую, как глаза наполняются слезами благодарности.

— Не спеши радоваться. Первый отборочный вечер уже в середине октября, у нас совсем мало времени, — она измеряет меня взглядом. — А работы, как видишь, предостаточно.

— Я готова, и днем и ночью! — бодро заверяю ее. — Даже кольца могу снять.

— Не нужно. Я научу тебя их контролировать. Жду завтра после занятий, юная леди, а теперь ступай.

— Спасибо!

Хлопаю в ладоши и издаю что-то вроде радостного визга. Пока антиквариат с когтями не передумал, хватаю сумку и вприпрыжку поднимаюсь по лестнице.

— Ой, — оборачиваюсь у выхода. — А Илай не будет против, что Вы… ну… — избегаю слова бабушка. — Будете меня готовить?

— Моему внуку не помешает хорошенько встряхнуться — у него давно не было достойного оппонента.

— Ясненько, — толкаю дверь.

Чудна́я у них семейка, конечно.

— Кстати, — кидает вслед Эстер. — Эта рубашка вам очень к лицу, юная леди.

Заливаюсь густой краской и выскакиваю из лекционной. Однако, счастливая улыбка быстро просачивается наружу.

У меня будет шанс! Будет шанс спасти братишку, и я не подведу!

***

В указанное время сижу в приемной деканата. Сегодня здесь людно — следователь продолжает вести «беседы» со студентами, но теперь по настоянию ректора в дневное время и в стенах Альдемара.

Под присмотром представителя закона мне разрешили забрать вещи из комнаты, а вот куда их деть — будет решаться прямо сейчас.

— Рената, проходите, — секретарь проводит меня в кабинет Ясногорской.

Помимо декана здесь присутствует невысокий усатый мужчина — руководитель общежития, а ещё моя «любимая» Майя.

Последняя не особенно участвует в происходящем — она сидит за отдельным столом и читает что-то с розового планшета.

— Мы с Николаем Борисовичем внимательно изучили наш жилой фонд, — Евдокия Львовна переглядывается с мужчиной. — И пришли к неутешительному выводу, что общежитие переполнено, а следователь настаивает на опечатывании.

— Здорово, — произношу с иронией. — И где же мне жить?

— За Альдемаром есть прекрасный лес, — подает голос Ясногорская младшая, глядя на меня невинным ангелом. — Будь как дома.

— Майя! — одергивает ее мать.

— А что? Там свежий воздух…

— Единственный вариант — это поставить вашу кровать в комнату кого-то из девочек, — шевелит усами Николай Борисович. — В тесноте да не в обиде, как говорится.

— Втроём в каморке? — сползаю на стуле.

— Не совсем. Майя, я позвала тебя не просто так, — обращается Евдокия к дочери. — Ты живешь одна, а у нас экстренная ситуация.

— И что ты предлагаешь?! — она с грохотом опускает несчастный планшет на стол. — Жить с этой ненормальной? Ни за что на свете! Пусть радуется, что Белорецкий взял меня в свой священный дебатный клуб, чтобы я не подала в суд на эту больную!

Белорецкий что? Прикрываю веки, осмысливая информацию.

— Дослушай меня! — повышает голос декан. — Ты возьмешь к себе Малиновскую, тогда Рената сможет заехать к Логиновой. Вы ведь общаетесь с Илоной…

— Ма-ма! — выдыхает Майя по слогам. — Заселение кого бы то ни было в мою комнату не обсуждается! Достаточно того, что мы теперь живем у идиота Абрамова! Отстаньте от меня хотя бы в Альдемаре!

— Майя, не здесь! — рычит мать.

— Ты обещала! — блондинка собирает вещи, встает и вешает сумку на плечо. — Тем более Малиновская еще не доказала мне свою преданность. Решайте свои проблемы без меня!

Вот тебе и подруженьки. Зря Илона подлизывается так, что слюни по щекам текут.

— Ой, — вякает Майя, на выходе сталкиваясь с Белорецким.

— Я нашел место, — заявляет Илай с порога. — За мной.

До нынешнего момента я не подозревала, что в женском холле есть еще один коридор.

Он неприметный, находится в самом углу и заканчивается винтовой металлической лестницей, которая ведет на...

— Чердак? — возмущается Евдокия, отказываясь даже наступать на шаткие деревянные ступени. — Илай, ты должно быть, шутишь.

— Хорошее помещение, кстати, — говорит заведующий общежитием, поднимаясь первым. — Там и отопление есть и сантехника своя. Нужно только проверить, в каком это все состоянии.

Бросаю на Белорецкого недоверчивый взгляд. Я привыкла к его издевательствам и не удивлюсь, если там сейчас окажется заросшая паутиной каморка без окна.

— Боишься, ведьма? — приподнимает уголок губы.

— С чего бы? — уверенно берусь за перила.

— Рената, знай, ты можешь отказаться, — кричит снизу Евдокия, а мы поднимаемся в мое новое место жительства.

— Ну-с, пробуем, — кряхтит Николай Борисович.

Дверь открывается тяжелым ключом и являет мне нечто восхитительное.

— Ого! — выдыхаю я, оглядывая большое пространство с сужающейся кверху крышей и вытянутым готическим окном, которое, к сожалению, смотрит в кирпичную стену Альдемара. Но это мелочи.

Сама комната, если ее можно так назвать, гораздо круче той, где жили мы с Линой.

Пока здесь ничего нет: только серые стены и дверь, ведущая в маленькую ванную комнату, где уже ковыряется Николай Борисович.

— Работает, — заявляет он радостно. — Вот ведь раньше на века строили! Будете брать жильё? — обращается ко мне.

— Я…

Белорецкий оперся о косяк и наблюдает за моей реакцией.

— Да, возьму. Лучше здесь, чем с очередной соседкой, — принимаю решение я. — Только нужно сначала убраться, — провожу пальцем по пыльному подоконнику.

— Уборка, уж извините, на вас, — Николай Борисович чешет затылок. — А кровати и полочки к вечеру тебе перетащат.

Бросаю короткое «спасибо», и он спускается, уводя с собой Ясногорскую.

Остаемся вдвоем с Илаем. Его взгляд сегодня жжет особенно сильно.

— Мрачненько здесь, но мне нравится, — говорю только чтобы нарушить неловкое молчание.

— Сейчас понравится еще больше, — он отталкивается от дверного пролета и направляется к окну. — Шаг назад.

Белорецкий разделывается с оконной щеколдой, распахивает обе узкие рамы на полную и забирается на подоконник.

— Если ты собрался прыгать с крыши, то прошу, не здесь, — скрещиваю руки на груди. — Мне хватило допросов.

— Молчи и забирайся, — он держится за выступ окна и протягивает мне руку. Я лишь недоверчиво качаю головой. — Камон, Сафина! Ты носишь мою одежду и спишь в моей постели — пора доверять мне.

— Аргумент, — соглашаюсь и вкладываю ладонь в ладонь.

— О-чу-меть! — ахаю, чуть не вывалившись из окна.

Илай спрыгивает первым и помогает мне спуститься.

— Да здесь целая терраса! — произношу восхищенно, и в его холодных глазах загораются довольные огоньки.

Аккуратно подхожу к краю, и теплые потоки восходящего ветра подхватывают мои волосы.

— Отсюда видно весь студенческий городок!

— Не высовывайся сильно, об этом месте никто не знает, — Илай кладет руку на горгулью и тоже всматривается вдаль.

— Представляю, какой вид отсюда ночью! — шепчу зачарованно.

— Запомни мое великодушие, ведьма.

Прищуриваюсь и пристально рассматриваю его лицо:

— Любишь здесь сидеть?

— Бывает.

— Я была права.

— В чём?

— Посиделки в одиночестве, платок… Ты часто плачешь, — произношу с усмешкой.

Илай хмурится, а я продолжаю осматривать террасу и неожиданно обнаруживаю с противоположной стороны окно в библиотеку. Припадаю к нему лицом и разглядываю полки с книгами.

— Так вот, как ты сюда попадаешь! И тебя ни разу не поймали?

Белорецкий не отвечает, просто смотрит насупившись.

— Эй, — подхожу ближе. — Ты что, обиделся?

— Просто бесишь.

— Ой да ладно тебе, — неожиданно для себя касаюсь его плеча. — Лучше отгадай загадку, я тут в интернете нашла…

— Удиви.

— Как думаешь, что чувствительнее: клитор или нарцисс, над которым пошутили?

— Конченная, — выдыхает он, пряча улыбку.

— Я вижу, как ты втягиваешь щеки, Белорецкий, — обвожу его лицо пальцем. — Тебе хочется улыбнуться, признайся.

— Та угомонись уже, — смеется он, запрокидывая голову назад.

Впервые вижу его улыбающимся. Не ехидную гримасу, не показной надменный смех, а искреннюю эмоцию.

В ней черты лица Илая раскрываются по-новому, и за ледяной маской я замечаю тепло.

— Есть еще одна похожая загадка. Слушай, мистер нежные уши, — вхожу в кураж. — Что восприимчивее: соски на морозе или нарцисс, которого перестали хвалить?

Кажется, кодовое слово соски активирует в нем другой режим, потому его зрачки мгновенно расширяются, а я вмиг оказываюсь прижатой прямо за спиной у горгульи.

Он так близко. Его взгляд блуждает от моих глаз к губам и обратно:

— Отгадай, Сафина, что сильнее: моя выдержка или желание наконец-то занять твой рот чем-то полезным?

— Ты про это? — спрашиваю с вызовом и размыкаю губы, показывая ему сережку в языке.

— Сучка, — выдыхает надсадно.

Заметив фетиш на мои железки, не могу отказать себе в удовольствии подразнить гаденыша.

Не знаю, зачем провоцирую его, ведь я совершенно точно не собираюсь с ним целоваться, и чувствовать его вкус и вдыхать запах…

— Признай, что тебе это нравится, — склоняю голову на бок.

— Блядь, да, — его рука ложится мне на грудь и требовательно сжимает ее через ткань рубашки, проводя большим пальцем по проколу на соске.

От неожиданности издаю стон, а он пользуется моментом и проникает в мои приоткрытые губы.

Разрешаю себя целовать и ласкать позволяю тоже.

Более того: обнимаю его и откидываю голову в его ладонь, которая мягко легла на затылок, защищая его от контакта с каменной стеной.

Он делает это нежно, но требовательно, не давая мне отстраниться.

Не знаю, сколько мы целуемся, судя по головокружению — долго. А судя по горячей волне между бедер — целую вечность.

Рвано дышу и не мешаю ему расстегивать пуговицы.

Прихожу в себя только, когда его прикосновение обжигает голую кожу на ребрах — меня еще никто так не касался.

Распахиваю глаза и понимаю, что рубашка вот-вот распахнется, а мы вот-вот займемся любовью на крыше.

Мы ведь даже не встречаемся и вообще… ненавидим друг друга. С чего вдруг он воспылал ко мне страстью? Больше похоже на какой-то идиотский розыгрыш.

Нет. Не так и не с тем я представляла себе свой первый раз.

— Илай, — отстраняю его, стыдливо запахивая края рубашки. — Мне… мне надо заняться комнатой…

Он упирается в стену и смотрит на меня расфокусированным взглядом, но быстро собирается:

— Что не так, ведьма?

— Всё не так, — произношу обиженно. — Место, время, ты…

— Я заеду за тобой вечером, — говорит приказным тоном, проигнорировав третью переменную.

— Не нужно, Илай, — отрицательно машу головой. — У меня есть возлюбленный.

— Друг по переписке, которого ты никогда не видела? — он издевательски выгибает бровь, вспоминая мою речь на дебатах. — Не смеши меня.

Вот теперь я снова узнаю подонка Белорецкого.

— Увы. Моё сердце принадлежит ему.

По его лицу пробегает почти болезненная ухмылка, глаза странно поблескивают, а его энергия сгущается, делая нахождение рядом просто невыносимым.

— Мне и не нужно твое сердце, Сафина, — выдает уязвлено. — Сисек достаточно.

— Какая же ты все-таки мразь! Ты и в подметки ему не годишься!

Выныриваю из-под его руки и шагаю к окну.

Перелезть через подоконник без его помощи получается не сразу, но от побега меня не остановил бы даже прыжок с крыши Альдемара.

Некоторое время надеюсь, что Илай появится на чердаке вслед за мной, но этого не происходит. Только ветер врывается в окно, со скрипом раскачивая рамы.

— Ну и вали в свою библиотеку, нарцисс недоделанный! — выкрикиваю сквозь колючую обиду, застегивая непослушными пальцами мелкие пуговицы.