Глава 1. Знакомство

Марианна

В гостиницу меня привез молчаливый пожилой мужчина, ни разу за всю поездку не встретившийся со мной взглядом в зеркале заднего вида. Я сидела там в одной позе, обхватив руками пакет со своим многострадальным выпускным платьем, заляпанным кровью. Боялась пошевелиться, чтобы подол блестящей ночнушки, в которую меня вырядили, чтобы отдать на поругание, не задрался выше бедер и не пришлось сидеть голой попой на кожаном сиденье.

Тот же мужчина отвел меня в роскошный номер, наверное, самый лучший тут и оставил одну, оставшись снаружи. Я тут же приоткрыла дверь, высунув нос в коридор, и увидела его в конце коридора, дремлющим в гостиничном кресле. Не было никаких сомнений, что проскочить мимо не получится.

Сначала я ждала, что кто-нибудь придет ко мне, чтобы сделать то, ради чего меня позвали в сауну к бандитам. Там все произошло слишком быстро. Вот я иду, умирая от кошмарного страха перед обещанными «развлечениями», вижу именно то, чего боялась и почти теряю сознание от ужаса. А вот меня уже выводят обратно на улицу и сажают в запертую машину, чтобы отвезти сюда.

Несколько часов я просидела в тревожном ожидании. Мышцы были напряжены так, что начали болеть как после копания картошки на огороде или кросса в школе. Хотя я не двигалась. Но никто так и не пришел.

Я наконец решилась встать с кровати и отправилась в роскошную, всю в золоте, ванную попробовать отстирать брызги крови с платья цвета пепельной розы. Платье скоро запахло роскошным гостиничным мылом, но выстиралось не до конца. Развесив его на спинке стула, я задремала, свернувшись калачиком на краю кровати.

В аэропорт меня вез все тот же человек, без единого слова подхвативший под локоть, так что я едва успела захватить с собой еще влажное платье. Почему я за него так держусь? Какой-то последний символ моей прошлой, настоящей жизни.

Когда моя мама еще любила меня.

— Привет, я Глеб, — рядом со мной нарисовался высокий темноволосый мужчина, которому меня и передали из рук в руки. Он так же подхватил меня под локоть и поставил рядом перед женщиной в форме, которой протянул два паспорта. Свой и мой… в знакомой желтой обложке с воздушными шариками. Она долго смотрела на меня, сравнивая с фотографией и хмурясь. Я и правда выглядела странновато в блестящем платье, на каблуках, на которых еле держалась и с облаком грязно-розового цвета в руках. Но нас пропустили дальше, и Глеб отстранил меня, разглядывая с ног до головы.

— Ничего поприличнее одеться не нашлось? — Брезгливо, через губу спросил он.

Я моментально уперлась взглядом в пол и покачала головой.

Над моей головой пронесся тяжелый выдох.

— На вот карту, купи тут что-нибудь. Я буду ждать в VIP-лаунже, — в ладонь ткнулась углом черная пластиковая карточка, а платье у меня, наоборот, отобрали.

Я тупо смотрела на золотые тисненые буквы на черном: «Глеб Бойцов». Вот, значит, кому я теперь принадлежу.

— Пин-код 1798, не стесняйся.

— Не боитесь, что я все потрачу? — дерзко хмыкнула я. Больше от испуга, что сейчас меня бросят в холодном огромном аэропорту одну, и я даже не буду знать, где этот его лаунж!

— Прямо все? — насмешливое удивление в голосе. — Интересно посмотреть. «Боинги» здесь не продаются, я проверял. Остальное хоть все скупи. Хотя из шмоток тут только сувенирный «Боско», похоже. Ты права, дома закупимся.

И он подхватил меня под локоть, снова куда-то увлекая. Все никак не удавалось рассмотреть его лицо. Оставалось только ощущение мощи и силы, ума, проницательности и насмешливости, от которой тоскливый ужас в груди потихоньку рассасывался, уступая место любопытству.

Куда мы летим? Зачем? Кто этот человек и почему он решил забрать меня с собой?

Возможность задать эти вопросы появилась только в самолете, когда я наконец отлипла от окна, в которое наблюдала свой первый в жизни взлет.

Я никогда не летала на самолете. Тем более, в бизнес-классе с такими удобными большими креслами и тонкими стеклянными бокалами с соком, которые разнесли, как только погасло табло «Пристегните ремни».

Глеб задержал стюардессу, поставившую перед ним тяжелый квадратный бокал с темно-янтарным напитком, поманил ее к себе и что-то шепнул на ухо. Она, не удержавшись, хихикнула, стрельнула глазами в мою сторону и так же тихо ему ответила.

Он расположился в кресле вольготнее, похлопал по своему колену, как бы приглашая присесть. Стюардесса замотала головой, но бедром прителась к спинке, и Глеб тут же по-хозяйски положил ладонь на него. Девушка не стала возражать, только улыбнулась шире.

Потом словно опомнилась, чирикнула: «Я попозже еще загляну к вам!» и скрылась за шторкой. Глеб проводил ее голодным взглядом и повернулся ко мне. Пойманная за подглядыванием, я еле успела опустить глаза.

— Марианна, значит… — он так же вальяжно перевел свое внимание на меня, поднял бокал, отхлебнул и прошелся взглядом по мне с ног до головы.

Я нервно одернула вновь ползущее вверх платье.

— Марька. Меня звали Марькой всегда, — поправила я.

Марианна звучало как-то слишком.

Я вскинула глаза, чтобы посмотреть наконец на него. Но успела заметить только жесткие складки вокруг четко очерченных губ, острые скулы и густые нахмуренные брови, когда колющий взгляд впился в меня, и я снова потупилась.

Так было видно только его жилистую руку, обхватывающую длинными худыми пальцами бокал, предплечье с напряженными мышцами и дальше туго натянутый на бугрящимся мускулами бицепсе рукав черной футболки. Выше смотреть было опасно, там снова был проницательный взгляд.

— Будешь хорошей девочкой, Марька? — сухими шелестящим голосом спросил Глеб. — Погуляешь полчасика по самолету?

— Зачем? — удивилась я, тем не менее, отстегивая ремень. Не знаю, где там можно гулять, но если я схожу попросить воды и в туалет, от меня не убудет. Мало ли для чего Глебу нужно полчаса одиночества? Кроме нас в бизнес-классе никого не было, тут вообще было всего шесть кресел.

— Хочу отыметь ту малышку, — Глеб отсалютовал бокалом стюардессе, которая выглянула из-за занавески и тут же быстро спряталась обратно. По его жесткому лицу расползалась предвкушающая ухмылка. — Она прям из трусиков выпрыгивает. Будет жарко.

Я застыла, едва приподнявшись из кресла, пытаясь одновременно выбраться в проход и удержать короткий подол от демонстрации моих причинных мест.

— Но… — я растерянно пыталась найти слова. — Глеб… Зачем вы меня купили? Зачем вам вообще нужно покупать женщин, если они и так готовы?

Кривая ухмылка стала жестче и страшнее. Он наклонился ко мне, резко потянул вниз край декольте, обнажая грудь и хозяйским жестом положил на нее свою руку.

Вскинув на него глаза, я увидела, как его зрачки сузились, превратившись в крошечные точки. Пальцы больно сжали и вывернули мой сосок.

Голос прозвучал холодно и жестоко:

— Чтобы делать с тобой все, что захочу.

***

Глеб

Как только за нами захлопнулась дверца такси и машина вырулила на шоссе к городу, я спокойно сказал, глядя на несущийся на окнами подмосковный лес:

— Молодец. Не помогло бы.

Она дернулась, испуганно оглядываясь на меня. Судорожным привычным движением одернула подол серебристого платьица, который временами таки задирался и светил окружающим ее розовые гладкие полупопия.

Смотреть на эту борьбу было забавно.

У нее на лице были ясно написаны все неглубокие мысли.

Как я догадался, что она собиралась закричать на паспортном контроле?

Попросить помощи и сказать, что ее похитили?

Вот так и догадался, по выражению лица. Прочитал каждое слово.

К счастью, у меня с собой были бумаги из которых следовало что Марианна Евгеньевна Кислицина направляется в столичную психиатрическую клинику для прохождения планового лечения. А я ее сопровождающий. То, что в комплекте с ее паспортом мне выдали и эти бумажки без всяких просьб с моей стороны, несколько настораживало.

Не первый раз такое проворачивают? Сколько же девчонок вот так ехали в Москву с друзьями и партнерами борова? И куда потом исчезали в большом городе?

Она нервно скомкала свою тряпку, которую везде таскала с собой, и попыталась отодвинуться от меня. Но я положил ладонь ей на колено, все так же глядя в окно. И улыбнулся про себя, услышав судорожный вздох и почувствовав как пробежала дрожь по ее телу. Боится.

Пусть боится.

Это даже красиво.

Едет в такси из аэропорта ко мне домой и испуганно гадает, что там ее ждет.

Добавим пищи для размышлений.

Моя рука поползла вверх. Небыстро, но достаточно ощутимо. Замерла у края блестящего платья. Дешевка. Обтрепанные нитки уже свисали с подола, а еще суток не прошло с момента как я увидел ее в сауне.

Марианна замерла. Застыла, аж заледенела, даже кожа стала как каменная. Бросила испуганный взгляд на равнодушного водителя, на меня, даже на ручку двери, но снова приняла разумное решение не выпрыгивать и напряженно уставилась в окно. Только рука дернулась к тому месту на бедре, где лежала моя ладонь, но так и не добралась до нее.

Я аккуратно большим пальцем приподнял край подола и расслышал как застрял у нее в горле воздух. При такой длине платья моему пальцу оставались считанные сантиметры до стратегических мест.

Но я медлил, наслаждаясь ее смятением. Смотреть в окно слепыми глазаими становилось все сложнее, но я держал, держал, держал паузу.

И ровно в тот момент, когда она осмелилась вдохнуть крошечный глоток воздуха и расслабиться, моя рука разом преодолела эти сантиметры и сильно, властно сжала ее промежность. Теплую, голенькую, с мягким пушком на лобке, доверчивым котенком ткнувшимся мне в ладонь, и влажной щелью, куда попали мои пальцы.

Мари взвизгнула, но тут же заткнулась, поймав на себе взгляд водителя.

Неудержимо покраснела вся с ног до головы и даже, кажется, между ног.

Там тоже сразу стало горячее.

Обхватила руками мое предплечье, словно надеясь сдвинуть его и убрать меня от себя. Посмотрела глазищами, налитыми слезами.

Отлииииично. Меня прям прокатило на всех американских горках удовольствия, передернуло как кота под пуходеркой. По хребту прокатился раскаленный шар и гулко упал вниз живота. Следом, словно в пинболе, дернулся и восстал член.

Лишать Марианну ее девичьей чести в каком-то вонючем такси я не собирался, но так хотееееелось. Ай, как хотелось перевернуть ее сейчас на живот, навалиться, развести бедра и вогнать в горячее тельце до писка. И чтобы громким шепотом орала, что не может при водителе, материлась, но выгибала спинку мне навстречу и сама насаживалась на звенящий от притока крови член.

Рука моя дернулась, сгребая все ее нежные складочки и припухлости на пизденке, и я склонился, приблизив к Мари лицо.

Хотелось поцеловать или укусить.

Сделать что-нибудь, чем обозначить, что она моя!

— Глеб… — сиплым полушепотом попросила малышка. — Не… не надо. Пожалуйста. Отпусти.

Я рассмеялся ей в лицо, сжал руку, но тут же расслабил и вытащил ее из-под куцего подола.

Откинулся на спинку сиденья и шумно втянул ее сладкий девичий запах с пальцев.

Покосился, ловя реакцию.

— Отпустил, — сообщил галантно. — Довольна?

— Нет… — пискнула она. — Нет. Совсем. Совсем отпусти. Домой. Пожалуйста…

Она скорчилась на сиденье, дрожа крупной дрожью и притискивая к себе комок ткани.

— Совсем отпустить? — искренне изумился я. — Ты вообще знаешь, сколько я за тебя заплатил?

Я знал, что ее первый владелец заплатил намного меньше. Ну или наоборот больше, если учесть, что его грохнули прямо в тот момент, когда он готовился воспользоваться покупкой.

— Нет…

Я назвал сумму и усмехнулся, увидев изумленно распахнутые глаза. Она была потрясена. Шокирована. Открывала и закрывала рот, не находя слов.

Понимаю. Будь это любая другая девка, я бы тоже понимал уровень шока.

Дрожащим голосом:

— Я того стою?..

Скривил губы:

— Ты — нет.

Я слизнул ее вкус с кончиков пальцев, достал платок из кармана и вытер руку.

За каждый, каждый потраченный рубль я получу свое удовольствие. Вот увидишь.

***

Сначала я планировал поселить свое свежее приобретение в одной из гостевых спален на верхнем этаже. Чтобы не пересекаться, пока я буду жить своей жизнью, включая личную. Но пока мы ехали, зуд нетерпения стал так силен, что я послал к черту все задуманные долгие игры. По пути Марианна вертела головой, с приоткрытым ртом пялилась на сверкающие огнями центральные улицы Москвы, а когда приехали к дому и прошли через выложенный мрамором и заставленный цветами холл к лифтам, настолько увлеклась, что перестала одергивать подол платья, и я опять насладился подтянутой попкой, подпрыгивающей при ходьбе.

Совсем забыл, что эта девочка всю жизнь прожила в жопе мира и ничего слаще морковки не ела. Она и на мою квартиру смотрела с распахнутым ртом, так что просто хотелось ей в этот рот засадить, до того бесила этим своим наивным видом!

Подхватил ее под локоть и сжав зубы поволок в свою спальню.

— Здесь будешь жить, — толкнул к кровати, невольно ощутив разряд возбуждения, когда платье задралось, показав маняющую темную глубину между ног.

— Это же… — Марианна оглянулась, безошибочно считывая мелочи: темно-серые тона, бутылку виски на столике, россыпь презервативов и литровый флакон смазки на полке в изголовье. — Это же ваша комната!

— Называй меня на ты, — я прошел в ванную, скидывая на пол носки и рубашку. По дому предпочитаю ходить в одних брюках. — Разумеется, моя. Я тебя должен по всему дому, что ли, разыскивать, чтобы воспользоваться?

Я покосился на нее, но представив, что она так и таскается в этом платье с голой жопой через половину страны, желания пользоваться сейчас не ощутил.

— Сейчас перекусим и поедем купим тебе одежду. Прими душ пока, — я вышел из комнаты, направляясь к холодильнику узнать, оставила ли что-нибудь пожрать домработница или проще заказать еду из ресторана. Но на лестнице вспомнил, что не сказал Марианне, где хранятся полотенца и вернулся.

Распахнул дверь и увидел, что она времени даром не теряла: собрала мои вещи, сняла платье и так и стояла голой, оглядываясь в поисках корзины для белья. Хозяйственная такая.

Увидев остолбеневшего меня, заметалась по комнате, заойкала, не зная, какой стороной повернуться: круглой попкой или аппетитной грудью. Все такое вкусное… Аж в паху заломило.

— Хотя нет… — протянул я. — Никуда не поедем. Мне и так все нравится. Ходить по дому будешь голой.

Она аж выронила вещи и уставилась на меня шокированно и жалобно одновременно.

Я воспользовался случаем, чтобы тщательно осмотреть свое приобретение. И только сейчас понял, что все это время смотрел на лицо да на сиськи с жопой. Они у нее сочные, ладные, рука так и тянется сжать, стиснуть, шлепнуть с оттяжкой, особенно когда это все так сочно и аппетитно подрагивает и трясется. И сейчас, стоит подумать об этом, как в голове сразу взрываются картинки: мои руки на ее худеньких плечах, обхватывают тонкие кости, вжимаются пальцы в белую кожу, она вскрикивает, а я пью этот крик и толкаю ее к кровати, чтобы разложить там, развести бедра, вонзить внутрь пальцы и вытрахать ее, вывернуть наизнанку резкими быстрыми движениями. Чтобы выла подо мной, билась и выгибалась.

Да вот в том и проблема, что плечи эти слишком уж худенькие, а поверх костей почти нет мяса. Я не только ее ребра под грудью пересчитать могу и о косточки на бедрах порезаться, я вообще по ней устройство скелета могу изучать.

Кстати, хреново я скелет знаю. Вот что там за кости над грудью, тоже ребра, что ли? А это вообще нормально, что я ее ключицу могу пальцами обхватить и сомкнуть их?

Она там голодала, что ли, в своем Усть-Пердюйске?

Как я сразу не заметил? Или это блестящее платье скрадывало чудовищную худобу, а меня интересовали совсем другие вещи? Вот лобок у нее как раз немного припухлый со светлым кучерявым пушком на нем, и розовые губки, что выглядывают снизу, тоже пухленькие, нежные.

Я сглотнул. Опавшая было при разглядывании ее супового набора костей эрекция вновь вернулась и предложила времени зря не терять, а прямо сейчас натянуть эти пухленькие губки на мой член. Там, в глубине, у нее наверняка влажно, горячо и мягко, как у всех.

— Вымоешься, приходи на кухню, — бросил я, разворачиваясь в дверях. — Тебе надо хорошенько есть. Ах да, полотенца в комоде у раковины!

Чуть не забыл, зачем приходил.

***

Пока она плескалась, соорудил несколько сэндвичей. Домработница моя позаботилась как следует. Раньше я набирал молодых девчонок, чтобы посмотреть приятно было, когда тянутся повыше шкафы протереть или полы моют раком, выпятив зад, но быстро понял, что они только этим и занимаются. Тянутся да зад выпячивают в надежде на горячее и сладкое, а потом на премию. Дом же зарастает грязью, а под «сооруди чего-нибудь пожрать» они понимают только свои влажные киски, сервированные на кухонной стойке между раздвинутых ног. Так что взял постарше, лет пятидесяти, надеясь, что она таких фокусов устраивать не будет. И не прогадал. Квартира вся блестит как языком вылизанная и в холодильнике всегда жратва.

Марианна пришла нескоро. То ли плескалась так долго, то ли не решалась выйти голой. Но ослушаться не посмела. Только рукаими старательно прикрывается и глаза строго в пол.

Я кивнул на тарелку с сэндвичами, обогнул стойку, за которой она устроилась на высоком табурете, чтобы достать ей лимонада из холодильника, а заодно поиграть со смущенной девочкой, елозящей по гладкой поверхности.

Но тут запиликал домофон.

Вот черт. Марианна сразу вся поджалась, даже соски скукожились как изюминки, хоть облизывай. Эх, черт. Не сейчас.

— Бери! — я придвинул к ней всю тарелку. — Чтобы все съела, поняла? Мне тут узник Бухенвальда не нужен в доме.

За дверью стоял Олег. Мой старый приятель. Сказал бы, что друг детства, но друзьями мы не были, просто общались иногда, в одну хоккейную секцию ходили, потом замутили партнерство по бизнесу, быстро разбежались в противоположные стороны, а потом стали сотрудничать. Ну и бухать вместе иногда. Развлекаться: по барам, по бабам, вот это все.

Сблизились только недавно, когда вместе тащили из жопы третьего собутыльника нашего, Андрюху, который умудрился вляпаться по самое не балуйся. Я ему еще вчера все рассказал, и вот он не выдержал, прискакал посмотреть на мое прибавление в хозяйстве.

Сразу похлопал по плечу, заржал, с порога начал оглядываться:

— Сколько, говоришь, стоила? Четыре лимона?

— Не совсем… — я демонстративно перевел взгляд на его ботинки, и Олег, скривив морду, принялся их стаскивать. Да, у меня тут свои правила. Я сам босиком хожу, девочки у меня голые бегают, а где он в своих говнодавах бывал, я даже слышать не хочу. — Если б я тот пункт не убрал из договора, то при самом шоколадном раскладе мне бы это сэкономило миллиона три. Но тоже не разом. Лет за десять. Живых денег за нее никто не платил.

— Все равно не лишнее бабло-то? — Поднял брови Олег, плюхаясь на диван и тут же врубая телек по дебильной своей привычке. — Пиво есть?

— На кухне… — я тоже уже развалился и вставать было влом. — Секунду.

Едва слышное шлепанье босых ног по коридору. Секундная заминка. И еще тише на цыпочках крадется сюда. Любопытная какая. Значит, покорность ее только мнимая.

— Марька, поди сюда! — гаркнул я на весь коридор.

И тут же шлеп-шлеп-шлеп быстро к спальне. Пауза. Шорох. И обратно.

— Марька!

Она показалась в дверях гостиной… завернутая в покрывало.

Олег хохотнул и устроился поудобнее: смотреть спектакль.

Я процедил сквозь зубы:

— Сними. Быстро сними.

— Но… — Марианна только туже обмотала его вокруг груди и покосилась на Олега. — Твой друг здесь…

Я медленно поднял бровь и склонил голову, разглядывая ее до боли родное лицо.

— Именно что друг. Хочу похвастаться покупкой.

И жестом показал ей ускориться.

Закусив губу, Марианна дернула край и покрывало само поползло с ее узких плеч. Обрушилось разом ей под ноги пеной морской.

Воцарилась пауза.

Олег прочистил горло и хрипловато заметил:

— Ну что ж. Ты был прав. Реально копия твоей суки, только лет на пятнадцать моложе и килограмм на пятнадцать легче.

Я кивнул, довольный тем, что мне не приглючилось в пьяном угаре: Марианна действительно один в один моя бывшая жена.

— А теперь пива нам принеси, девочка! — Олег закинул руки за голову, поворачиваясь к телевизору. — В горле пересохло от такой красоты.

***

Марианна

Где-то в глубине души я надеялась, что Глеб мой принц из сказки. Который явился спасти меня от злой моей судьбы и плохих людей.

Третий раз всегда волшебный.

Третий хозяин, забравший меня в последний момент перед тем, как случилось непоправимое должен оказаться рыцарем.

Красивый. Умный. Богатый. Нездешний.

Совсем не похожий ни на наших прыщавых парней, обрюзгших мужиков с завода и толстых наглых бандитов с сальными взглядами. То, что он сразу не тронул меня, внушило мне надежду, что он не такой.

Зачем ему насиловать девушек, если любая пойдет с ним по щелчку пальцев?

Да и мне должно было уже повезти!

Судьба уже несколько раз круто поворачивала, и все к худшему. Пора уже закончиться черной полосе!

Но Глеб сам оказался из тех плохих людей.

Двигаясь как во сне, я сходила на кухню, негнущимися пальцами взяла две бутылки пива и вернулась. Моя кожа, казалось, горела, словно стесанная наждачкой. Никогда еще ни один мужчина не видел меня голой, а теперь сразу два.

Друг Глеба даже не посмотрел на меня, увлеченный чем-то в телеке. Только забрал холодную бутылку из рук и нетерпеливо махнул, чтобы не заслоняла экран.

Глеб же задержал меня.

Положил широкую ладонь на попу. Раскаленную, как клеймо из печи. В этот момент мне было так горько и плохо, что я даже не дернулась.

Зато дернулась, когда он вдруг без предупреждения прислонил к моему бедру ледяную запотевшую бутылку пива!

Я вскрикнула и вырвалась у него из рук, метнулась в коридор, чувствуя, как сотрясает все тело дрожь и напоследок услышала сказанное сквозь смех:

— Вот и она мои приколы не понимала. Говорю же, одинаковые!

Хозяйская спальня сразу вселила в меня ужас. Очень уж она была мужской, брутальной, насквозь пропитанной тестостероном и мужскими запахами. Когда я вошла в нее в первый раз, уже ошеломленная тем, что сказал Глеб в самолете, тем, что он делал со стюардессой, которая потом очень долго проверяла его пристегнутый ремень, тем, что происходило в машине, я была уверена, что мой ад начнется сейчас… сейчас.

Глеб застал меня в ванной голой и смотрел своим злым волчьим взглядом. Даже не вожделеющим, а яростным.

Так сильно я не боялась даже своего покупателя. Ведь я надеялась убежать внутрь себя, когда мной будут пользоваться. Сжать зубы, закрыть глаза и потерпеть, пока все кончится. А рано или поздно я надоем. Все надоедают.

Но в глазах Глеба зрело такое жестокое предвкушение, что я была уже не уверена в своем плане. Он не просто хотел девственницу в постель.

Ему нравилось издеваться надо мной.

То, что он проделал сейчас с холодной бутылкой было совсем не о сексе.

О власти и страхе.

Чем больше я пугалась, тем слаще ему было смотреть на это. Что меня могло ждать?

До сих пор я жила надеждой, что он поимеет меня разочек, ну два, ну три, а потом я ему надоем, и он выкинет меня на улицу. Отдаст паспорт, и я смогу вернуться домой.

Я придумаю, как.

Ненадолго, конечно. Все уже наверняка знают, что меня увезли как шлюху для бандитов. Такие не возвращаются или возвращаются под покровом ночи за вещами. Не любят у нас шлюх. Даже Ленка Осколычева, которая уезжала замуж, да не сложилось, когда вернулась, недолго смогла терпеть, что к ней толпами ходили одинокие мужики. Жалко, что ли?

Собралась и уехала в соседний город воспиталкой в детский сад.

Я тоже придумаю что-нибудь.

Горячая вода хлынула из крана в ванной, пар заволок зеркала мутной белизной, скрывая мою позорную наготу. Я забралась в ванну и села под струю воды, обняв колени. Даже не чувствуя, как она ошпаривает мою онемевшую кожу.

Как же так вышло, что из-за чьей-то прихоти вся моя жизнь пошла под откос?

Лучше бы отец не возвращался.

Я испуганно хлопнула себя по губам.

Что я такое думаю!

Родители не виноваты!

Они просто не устояли. Ведь не выставляли же они меня специально на аукцион! Просто кто-то зажравшийся увидел меня на улице и захотел себе.

Мы, девчонки, для них не люди. Люди для них только такие же мужики. А девчонки делятся на ценный товар из приличных семей и таких вот дешевых игрушек вроде меня.

Я ничего не стою. Правильно сказал Глеб. Все эти огромные суммы ведь не за секс отдают. За жизнь. За возможность делать что угодно.

Не знаю, сколько я просидела под текущей горячей водой в ванной. Выходить не хотелось, плакать не получалось. Вместо мыслей в голове плыл горячий туман. Кожа сморщилась и стала мягкой. Казалось, я растворяюсь в воде и вот-вот просочусь через слив в канализацию и утеку по реке к морю. Свободная.

Но тут дверь дернулась, дернулась посильнее, и запертый замок не выдержал, открылся.

На пороге ванной стоял Глеб.

Пьяным взглядом он уставился на меня и тыкнул пальцем:

— Идем. Трахать тебя буду.

Глеб тяжело шагнул ко мне, разом вытолкнув весь напоенный сладковатым паром воздух из ванной и заместив собой и тяжелым душным запахом алкоголя. Завернул краны, подхватил меня под мышки и сдернул белое полотенце с крючка. Я вцепилась в него пальцами и мгновенно завернулась с ног до головы, закрепив так, что оно стало выглядеть как платье. От слов Глеба, от его напряженного волчьего взгляда внутри натянулась и дрожала болезненная струна. Вот оно и пришло.

Было не страшно. Только как-то горько.

Хотелось уже скорее избавиться от этого женского проклятия и будь что будет. Может быть, тогда стервятники оставят меня в покое?

Глеб подхватил меня на руки, вынося из ванной, а я отчаянно подумала про себя, что когда-нибудь буду вспоминать эту ночь именно так: красивый мужчина отнес меня на руках в постель. И никогда-никогда о том, что происходило дальше.

Его даже не шатало, пока он преодолевал пару метров до кровати, и руки не дрожали. Очень сильный и красивый. И даже пахнет приятно: кожей, табаком и острой, яркой ментоловой свежестью. Под запахом алкоголя, конечно. Но я уже так увлеклась, сочиняя себе новую реальность этого вечера, что получалось все лучше и лучше.

Пусть уж так, чем в подвале. Пусть так, чем с тем бандитом. Пусть так, чем на оргии с жирным уродом.

Глеб усадил меня на кровать и зачем-то сел рядом. Я сложила руки на коленях, по привычке поддергивая край полотенца вниз. Оно и то было длиннее, чем платье, в котором я летела много километров до Москвы. И чувствовала я себя в нем защищеннее, хотя что меня могло защитить здесь?

В спальне вовсю работал кондиционер, разгоняя ледяными волнами воздуха тяжелый запах перегара. Оставался только легкий намек. Намек на то, что рядом со мной мужчина. Но после горячей воды в ванной меня начало потряхивать от озноба. И странное поведение Глеба добавляло нервозности.

Он сидел рядом совершенно расслабленно и никак на меня не покушался. Только глубоко дышал и, казалось, о чем-то думал.

— Сколько тебе лет? — Вдруг спросил он. Пальцы его щелкнули и сложились в фигуру, словно он держит сигарету, но он не стал закуривать.

— Восемнадцать.

Зачем он спрашивает? У него же есть мой паспорт.

— Ого. А выглядишь на пятнадцать максимум.

— У нас дома было мало еды.

— Совсем беда?

Глеб аккуратно, даже нежно, отвел волосы от моего лица и убрал влажную прядь за ухо. Он всматривался в мои глаза, но я старалась не ловить его опасный взгляд. Знала, еще с детства знала, с тех пор как, несмотря на недоедание, у меня лихо отросли грудь и попа, что хищники могут и помиловать, если сделаешь вид, что тебя нет. Но встретишься взглядом, и тебе конец.

— Угу. Но я собиралась пойти учиться и работать.

— Куда учиться?

— В кулинарный.

— Готовить любишь?

Какая-то ненормально нормальная беседа. Вовсе не то, что случается перед тем, как берут силой. Хотя я не собиралась сопротивляться. Без толку.

Глеб склонился ко мне и шумно втянул запах с моей шеи.

Чуть не коснувшись губами кожи. Но все-таки не коснувшись.

— Нет, но это нормальная работа в нашем го…

Он впился губами в мою шею, не дослушав. Резко сгреб рукой грудь под тремя слоями полотенец и сжал со всей силы, так что я ойкнула. Случайно, качнувшись, оперлась о его бедро и задела… что-то очень твердое и большое. Он уже был готов.

Давно был.

Только отвлекал разговорами, как волк Красную Шапочку.

Какие такие пирожки у тебя в корзинке? А я с яблоками больше люблю.

Глеб потянул вниз обматывающее меня полотенце и пальцы его нащупали сосок, легонько сжали и потеребили, пока губы оставляли пылающие огнем поцелуи на шее. Каждый злой, острый, как укус. Горящий даже после того, как он переместился на другое место.

Я сглотнула и прохрипела:

— Не… пожалуйста. Глеб… отпусти.

Он оторвался от меня, тяжело дыша и снова посмотрел мне в глаза, но теперь вместо опасной остроты в его взгляде была только тупая похоть. Такая же, как у отцовских дружков, провожавших меня липкими взглядами, когда я проходила мимо лавок, на которых они приходили подбухнуть и поддержать друга при смерти. Они словно ощупывали меня в своих грязных мыслишках. Глебу этого было даже не нужно. Он щупал меня вживую.

— Нет? — удивился он. — Боишься, что ли?

Он откинулся назад и потянулся за бутылкой виски, стоявшей на столике у кровати. Наполовину пустой. Они больше не пили пиво и перешли на что-то покрепче?

Квадратная и тяжелая, она угнездилась в моей руке, а Глеб кивнул:

— Пей. Анестезия будет. И трястись перестанешь.

Его голос был низким и дребезжал, а рука легла на выделяющийся в тесных джинсах член.

Немаленький. Совсем немаленький.

Не то чтобы передо мной не махали членами. Всякое бывало, когда парни нажрутся. Но этот был явно побольше. Ох, и он будет во мне.

Трясущимися руками, обливаясь, я сделала несколько глотков. Бутылка ударилась о зубы, горячая жидкость прокатилась огненным пожаром по горлу, а Глеб тянул полотенце все ниже, потихоньку его пытался разматывать. Его голова маячила в районе моей груди. Он то лизал, то посасывал, то тянул зубами мои соски. Это не было больно или приятно, только странно и страшно.

— Пей, пей… — бормотал он. И я пила глоток за глотком, чувствуя, как ватное тепло разносится по всему телу.

Мужская грубая рука задрала нижний край полотенца, вдвинулась под него и зашарила у меня между ног.

— Ложись на спину, — сказал Глеб. — Раздвигай ноги.

***

Глеб

Она посмотрела на меня испуганным взглядом, судорожно обернулась полотенцем, но поползла на середину кровати, отталкиваясь ногами и руками. Я остановил ее:

— Погоди. Полотенце разверни и подстели под себя. Перепачкаешь тут все.

В глазах ее что-то мелькнуло. Не так уж я был и пьян, чтобы не заметить, что под внешней покорностью тлело что-то. Не могло не тлеть. Не просто так в мире рождаются совершенно похожие женщины. Даже если и растут они в разной среде, такой разной, характер, природа, закладывается намного раньше. Не верил я этим дрожащим плечикам и скорбно собранным бровкам на лбу. Если даже она сейчас не испорчена, рано или поздно природа возьмет свое и Марианна станет такой же меркантильной сукой и лживой тварью как Варвара.

Сейчас, когда надо было порвать девочку, Марька меньше всего напоминала мне бывшую жену. Та, хоть и строила из себя девочку-пай, досталась мне в свои восемнадцать уже вскрытой. Уверяла, что я у нее только второй, первый был подлецом, наобещал золотых гор, поматросил и бросил, а уж она так рыдала, так рыдала!

Не верил ей ни на секунду тогда, уж очень охотно запрыгнула она ко мне в постель, чуть ли не против моей воли. Я, конечно, за ней приволокся, как положено, зажал там и тут, но это была всем знакомая игра. Она должна была влепить пощечину, чтобы вернуть меня на место и тогда бы все покатилось по извечным правилам с букетами роз, поцелуями в щечку и нагловатыми поглаживаниями под смущенное хихиканье.

Вместо этого Варвара пустила ползущую под юбку руку куда дальше, чем я намеревался двинуться, сама перепрыгнула с соседнего сиденья машины мне на колени, а дальше какой мужик откажется?

На следующий день оказалось, что мы уже в отношениях, котоорые как-то охуеть стремительно развиваются! И папенька уже в курсе, что «Глеб — это мой жених», и маменька уже платочек к глазкам прикладывает и детишкам имена выбирает.

Ну и я алень, не без того. Баба красивая, трахается грамотно, за пределами постели глазки в пол, а что вечерами с подругами по клубам отплясывает, так молодая еще. Вот колечко на пальчик наденет и сразу рванет борщи пиздопарить.

Ага, щаззз!

Когда я увидел Марианну, в чаду и угаре той сауны, она мне поначалу показалась просто похожей. Но чем дольше смотрел, тем больше черт той былой моей красавицы-невесты проступало в повороте головы, во взмахе ресниц, в жестах каких-то.

Так что заныло не только в яйцах, но и в сердце.

Зато в голове взялись взрываться аневризмы ярости и обиды на бывшую суку. И захотелось… ах, как захотелось отыграться за былое! За того молодого оленя, что решил жениться на влюбленном ангелочке! Что посмел, позволил себе обмануться! Подумал, что красивая и скромная девочка из хорошей семьи души в нем не чает, раз так охотно разводит свои стройные ножки!

Охотно. До печати в паспорте.

А после…

Зато как сладко звенит глубоко в душе, когда сейчас можно скомандовать юной копии моей бывшей суки:

— Ноги раздвинь!

И она раздвигает. Ладошкой прикрывает грудь, второй лобок, а сама и не видит, что самое нежно-розовое торчит напоказ. Складочки и губки, открывающие еще стянутую нетронутую дырочку. Варвара сейчас бы ебало кривила и «как ты со мной разговариваешь, я тебе шлюха?»

Эта точно не шлюха.

Но слушается, не возникает, колечко за минетик не выклянчивает. Впрочем, это мы еще проверим.

Я прилег рядом, вплотную прижавшись к трясущемуся телу Марианны. Худющая, смотреть же страшно! Такую трахать нормально, только кости ломать. Все того, чего мне от нее захочется, это тельце точно не выдержит. Пока не отожрется, некоторые очень плохие вещи, которые мне всегда хотелось сделать с любимой женой, придется отложить…

Отбросил ее руку, закрывающую грудь, убрал вторую, жадно ощупывая взглядом юное тело. Давно у меня таких молоденьких не было. Забыл уже, какая у них упругая кожа, как они пахнут: собой, чистым и свежим молодым телом, но без болезненной горечи возраста. Провел ладонью по вздрогнувшему впалому животу, запутался пальцами в пушистой юной поросли между ног. Это мы тоже изничтожим… Варька за собой следила тщательно. Но пока пусть будет. Меня почему-то заводит эта нетронутость, дикость!

Дотянулся до бутылки вискаря, сделал глоток, не отрывая взгляда от розовой блестящей полоски между раздвинутых губок, уходящей дальше, вдаль между ног.

Она сама потянулась за бутылкой. Жадно глотнула, хотя ее даже вискарь не брал от страха. Облилась: янтарные капли сверкнули на сморщившихся сосках, и я дотянулся и слизнул их, чувствуя, как учащается дыхание малышки подо мной.

Поймал губами крошечный розовый сосочек, пососал его, чувствуя под языком нежный вкус незрелой вишенки, а сам уже расстегивал ширинку, чтобы выпустить набухший, звенящий от похоти член. Прохладный воздух коснулся оголившейся головки, и я зашипел от резкого прилива потребности воткнуться им в женское, мягкое, влажное и пульсирующее. Рядом же, рядом лежит!

Потерся им о бедро Марианны, оставляя влажные следы смазки на девичьей коже.

— А… презерватив? — она кинула быстрый взгляд на полку над кроватью, где всегда россыпью валялись мои любимые японские гондоны, в которых чувствуешь чуть ли не лучше, чем без них.

— Ты же девочка еще, чистенькая, — пояснил я. Не хотелось тыкать в нее резиной в первый раз. Да и самому хотелось ощутить всю тесноту и узость в полной мере.

— А… как же…

— Кончать в тебя не буду, не бойся, — ухмыльнулся я. Надо же, весь вечер молчала, рот открыла, только испугавшись залететь. Неужто ей это страшнее всего остального, даже Олежки в качестве штурмана при лишении невинности?

А то ведь никогда не поздно его позвать! Он обычно не по этим делам, да и девка не в его вкусе. Но разве откажется оказать дружескую помощь вторым хуем на вылете?

Наивной Марьке это даже в голову не приходило, похоже. А зря… Ух, как мне хотелось временами натянуть Варвару аж на три члена сразу, чтобы распялилась на них как лягушка на соломинке и забыла, как принимают позы покрасивше в койке! Чтобы выла и захлебывалась, едва терпела и потом ценила мою, сука, нежность!

Навалился сверху меж раздвинутых худеньких бедер, оперся на локти. Она дрожала подо мной как олененок на тонких ножках, в помутневших было от алкоголя глазах снова плескался ужас. Член ткнулся пару раз между ног, почуял влагу и затвердел как каменный.

Я сгреб ее за шею, потянулся поцеловать, но она вдруг начала мотать головой и всхлипывать тоненько, без слов, от паники потеряв всякое человеческое соображение. Убирала губы, стоило мне коснуться их своими, колотила ладонями по плечам, то отталкивая, то цепляясь за них.

Я для нее был слишком большим, и не только членом. Она была распялена подо мной как цыпленок табака, ножки совсем раздвинуты и сладкое розовое раскрыто беспомощно.

Потерся всей длиной ствола о ее разведенные губки, пощекотал пушком головку и впился жестко и сильно в шею, оставляя засос-укус. Сам весь вздрогнул от колючей волны огня, продравшей позвоночник и скатившейся прямо в пах. Яйца подтянулись, толкнули вперед: ну же, давай, воткни этой малышке, чего ты ждешь!

Но сначала я хотел пометить ее всю. Каждый сантиметр нежной розовой кожи испятнать жесткими поцелуями, синяками от засосов, багровыми клеймами. Даже на груди оставил расползающееся пятно, царапнул сосок зубами и усмехнулся безжалостно, когда она пискнула.

Терпи, красавица. Ты входишь в мир женщин, в мир боли. Терпи. Теперь вся твоя жизнь будет терпением и болью.

Пора было уже, пора. Все ныло и просилось внутрь, в эту худенькую маленькую девочку. Попробовал ее пальцем, а она сухая. Вот черт. Ну ничего. Плюнул на пальцы, смочил головку, развел ее губки пошире и все равноо толкнулся внутрь.

Как в стену уперся. Она сжалась, заскулила. Напряглась вся так, что бедра стали деревянные, твердые и дыхание едва-едва грудь приподнимает. Положил руку ей на живот: показалось, что сейчас прощупаю даже свой хер, если чуть дальше толкнусь. И живот был каменный, напряженный.

Шлепнул:

— Расслабься! Больно будет!

Она только сильнее сжалась, скрюченными пальцами заскребла по моему плечу и дышать начала часто, коротко, со всхлипами, как перед истерикой.

Проверил, что туда вообще толкаюсь. Палец вошел, но с трудом, она прям сжала вся собой его и сухая как в Сахаре, но я все равно приставил туда же головку и надавил сильнее. Если есть дырка, значит туда можно попасть.

Марьяшка аж захрипела, поползла назад, отстраняясь от меня. Дернул обратно, уже больше злясь, чем желая. Придержал за бедро, второй рукой снова надавил на живот и, сжав зубы, попытался протолкнуть член внутрь сопротивляющегося дрожащего крупной дрожью тела. Она закричала вдруг в голос, будто я ее режу, заплакала, задыхаясь, тело выкрутили судороги, словно у нее эпилепсия. Стучалась своими костями о матрас, билась.

Сделал последнюю попытку разом воткнуться, чтобы закончить уже этот цирк, но дикий визг зазвенел в ушах, а она с такой силой выгнулась как при столбняке, что буквально сбросила меня с себя!

И тут же свернулась калачиком, всхлипывая и крупно дрожа.

— Хрен с тобой!

Плюнул, встал, глядя как она все туже и туже сворачивается, словно хочет и вовсе исчезнуть из мира.

Накинул на нее одеяло, переключил кондиционер на отопление и вышел из спальни, долбанув дверью об косяк.

Истеричка долбаная.