Глава 2. Приручение

Марианна

Больно и страшно. Я все трогала себя между ног, ожидая увидеть кровь или почувствовать что там просто дыра, продолбленная его огромным членом, который он пытался в меня запихнуть. Но пальцы были чистые и сухие. Просто очень болело там, в промежности, где только что незваным страшным гостем пытался ворваться озверевший вдруг Глеб, из внимательного и аккуратного вдруг превратившийся в одержимого маньяка. Он все совал и совал в меня, пытался проткнуть насквозь и боль была настолько сильной, что сил терпеть не оставалось. Даже когда я решила, что могу это пережить, могу закрыть глаза и потерпеть, пока он там возится, как делали все девчонки, как учили нас те, что постарше. Что мужчине это надо. Бывает приятно, но часто надо просто «дать».

Я готова была дать, но почему так невыносимо больно, мамочки!

Все говорят, что в первый раз просто до слез, но не настолько же!

Утыкаясь в подушку, я захлебывалась рыданиями, не понимая, как я смогу пройти через эту пытку. А ведь мне придется, вряд ли Глеб согласится оставить меня в покое. Страшно было, что он сейчас вернется и продолжит измываться над моим телом, но время шло, а в спальню никто не заходил. Я зажала ладонь между бедрами, прикрывая ею больное место, словно это могло помочь против огромного мужика, который придет и возьмет меня, если захочет.

Но время шло, а никто так и не явился, и я задремала, вздрагивая от каждого шороха, согревшись под теплым одеялом.

Проснулась, по ощущениям, днем. Выскользнула из-под одеяла, сбегала в туалет, почистила зубы пальцем и осторожно выглянула за плотные шторы окна. Солнце было высоко, суетливый город шумел: ездили машины, ходили люди. Мне был виден совсем небольшой кусочек дороги, но на нем происходило больше интересного, чем у нас в городе за неделю.

Усилием воли я оторвалась от окна, на цыпочках дошла до двери и прислушалась. Вроде бы никого. Ни шагов, ни голосом.

Но все равно вернулась в постель, нашла вчерашнее полотенце и замоталась в него. Как бы мне вчера ни хотелось, чтобы все кончилось как можно скорее, сегодня я об это позабыла и мечтала только о том, чтобы обо мне подольше не вспоминали.

Но мои молитвы не были услышаны. Еще не успела я заскучать и задуматься о том, чтобы поискать у Глеба в спальне какую-нибудь книгу, как ни смешно это звучит, как дверь приоткрылась и…

В спальню вошла женщина.

На вид ей было под пятьдесят, может, больше. Я не очень разбиралась, но она могла бы быть моей матерью или даже бабушкой. Крепкой такой бабушкой с очень недовольным выражением лица, прямо как у моей. На ней было простое синее платье с белым воротничком и пуговицами до середины груди.

Увидев меня, она скривилась:

— Чего лежишь? Давай, давай, вставай, пора уже!

Я оторопела. В смысле «вставай»? Зачем?

Почему? Кто она такая?

Между тем женщина деловито раздвинула занавески, приоткрыла окно, щелкнула пультом кондиционера и он перестал шуметь, зашла в ванную, включила воду и снова вышла оттуда с грудой полотенец в руках.

Оглядела орлиным взором комнату, наткнулась на меня, подошла и дернула то, в которое я была завернута:

— Дай сюда!

От шока я кое-как выпуталась из него, закрывшись одеялом, но она не собиралась оставлять меня в покое:

— Чего разлеглась? Все, твое время вышло, вали уже. Мне еще убираться тут.

— Я… не… — в голове путались мысли. — Буду тут!

— Чего ты будешь? — Проворчала женщина. — Все уже. Деньги взяла уже? На тумбочке нет, значит взяла! Так и нечего тебе тут делать!

Я вслед за ней посмотрела на тумбочку, где было пусто. Деньги?

Все еще с трудом соображая, я не смогла не подчиниться ее настойчивому подпихиванию и слезла с кровати, придерживая одеяло у груди. Но его у меня тут же вырвали.

Сгребли остальное белье на кровати, сбрасывая его на пол, к полотенцам. Я жалась к двери, не зная, что делать. Сколько там еще народу в квартире? А я вообще голая! Мой пакет с платьем вроде был в ванной?

Я попыталась туда протиснуться, но женщина перегородила мне пусть своим немаленьким плотным телом:

— Чего ходишь, жопой сверкаешь? Не смотри на меня так, я ему не мамка, жениться не заставлю! Иди уже отсюда до дому!

— Мне некуда! — В отчаянии призналась я.

— Как это, некуда? — Хохотнула женщина. — Жила ж ты где-то до тех пор, как Глеб тебя приволок? Вот туда и иди!

Она подтолкнула меня к двери всем телом и продолжила снимать наволочки с подушек, ворча:

— Каждую неделю вас, шалав, выпроваживаю, а вы все надеетесь на что-то! Липнут шлюхи как банный лист! Были б нормальными девками, он бы сам за вами бегал, а не вы на нем висли! Да где ж там! Все думаете пизда-кормилица вас до конца жизни греть будет.

Я не выдержала:

— Вы вообще кто?!

— Домработница я его! — Ответствовала женщина. — А ты подстилка!

Мое терпение и смирение просто истощилось. Гордость поднялась к горлу, я захлебнулась ею. Пусть меня и продают как вещь! Но если один человек владеет мной и может делать, что хочет, это не значит, что унижать может кто угодно!

— Вот раз домработница, — отчеканила я звенящим голосом. — То вам вряд ли платят за ваше мнение о подстилках Глеба! Делайте свою работу молча, а то ведь не только шалавы могут отсюда вылететь!

Распахнула дверь и ушла, вскинув голову как можно выше. Пусть мне за это влетит потом. Пусть я не права и она может высказываться, но в тот момент я должна была вернуть себе достоинство!

Слава богу, она была одна, больше никто не пришел. Но ходить голой по квартире, ключи от которой есть у всех подряд было слишком некомфортно. Я пробежалась по всем комнатам, но повезло мне только в гостиной, где стоял тренажер со штангой, а на ней валялась несвежая майка Глеба. Я быстро натянула ее на себя, и она укрыла меня чуть ли не до колен, гораздо лучше давешнего платья. Запах пота, как ни странно, не был неприятным. Он мешался с естественным запахом Глеба и ароматом его одеколона и я даже зависла на секундочку, уткнувшись носом себе в плечо. Пахло опасным мужчиной, напоминало о вчерашнем, но сам по себе запах даже нравился.

Я не успела обдумать эту мысль, потому что вдруг со стеллажа заиграла мелодия. Аккуратно приблизившись, я увидела, что это был городской телефон, стоявший на базе. Он звонил и звонил, а я тут кто? Не хозяйка же. Не подходить же теперь. Может, надо домработнице сказать?

Но как я туда приду растерянная и с трубкой. И я решила, пусть звонит.

Однако он не унимался и после паузы заиграл опять, словно кто-то точно знал, что люди дома есть и добивался, чтобы ответили.

Я все же решилась и взяла трубку.

— Где ты шляешься, что подойти не можешь? — Сразу с порога возмутился Глеб — Там уборщица пришла?

— Да…

— Скажи ей, чтобы почистила диван в гостиной, мы его вчера пивом залили. Пожрать себе пиццу закажи, не знаю, что еще делать. На холодильнике реклама висит. Карточку заплатить возьми у меня в кабинете, рядом с ноутбуком.

И отключился.

Я тряхнула головой, натянула на попу футболку и направилась к спальне. Столкнулась с уборщице уже по пути и остановила ее жестом:

— Глеб просил передать, чтобы вы обязательно почистили диван в гостиной, на него вчера пролили пиво. — И добавила, чтобы казаться солиднее: — Я буду в кабинете, прошу вас меня не беспокоить!

Только с облегчением отгородившись от нее темной дверью прохладного сумрачного кабинета, я сообразила, что не взяла с холодильника рекламу пиццы. И толку мне от карточки не будет. Но за то, чтобы меня больше не шпыняли пожилые тетки, я готова была заплатить и несколькими часами голода. Тем более, что пиццу я ни разу в жизни не заказывала и как это делать не знала.

Зато добралась до стола, села в высокое кресло и вздрогнула от холодной кожи, коснувшейся голой попы. Прямо передо мной лежал закрытый серебристый ноутбук, а рядом черная кредитная карточка. Ноутбук меня интересовал больше. Я аккуратно подцепила крышку и с дико стучащим сердцем открыла.

Моя кожа зудела от предчувствия, что сейчас меня засекут и… Я будто была в секретном подвале Синей бороды. Но с тех времен технический прогресс зашел так далеко, что мне осталось лишь разочарованно смотреть на надпись на экране, которая предлагала прислонить палец для разблокировки.

Увы. Ключи от тайных комнат с трупами убитых жен стали слишком надежными.

Я так и просидела до вечера в кабинете, дожидаясь ухода уборщицы. Она шумела пылесосом, ходила, чем-то гремела долго, часа четыре. И только после того, как хлопнула дверь, я решилась выбраться и совершить набег на холодильник. Где, увы, был только кусок сыра и банка оливок, которую я не решилась открыть. Да и от сыра отрезала тонкий кусочек, стесняясь взять больше, вдруг нельзя? Но он унял резь в желудке, а более плотная еда, боюсь, мне бы в горло не полезла.

Потом я ушла обратно в кабинет, решив, что раз Глеб разрешил мне туда войти, то и посидеть тоже можно. Взяла с открытой полки рассказы Чехова и хоть так хотела взбодриться, но почему-то они оказались печальнее, чем я помнила их с детства.

Заслышав открывающуюяся дверь в квартиру, я быстро поставила книгу на место и высунулась в коридор. Глеб в деловом черном костюме стоял там, подкидывая на ладони связку ключей и глядя на меня пронзительным взглядом.

— Футболку. Сними.

Я испугалась его холодного голоса так сильно, что у меня аж в ушах зазвенело от ужаса. Что мне стоило вспомнить о его приказе раньше!

Быстро стянула ее с себя и бросила куда-то в сторону.

Не снимая идеально сияющих начищенных ботинок, он прошел по коридору несколько шагов ко мне, четким жестом отвел волосы от лица и запустил в них пальцы. Сжал их, оттягивая мою голову в сторону и медленно произнес, приблизив лицо в упор:

— Марианна, Марианна… Бронированная целочка. Что мне делать с тобой, а?

***

Глеб

Тоненькая, большеглазая, в этот момент безумно похожая на Варьку в наш первый год вместе, она встретила меня в коридоре. Стояла, прижавшись к дверному косяку.

В моей футболке, которая ей как платье.

Сердце сжалось от пронзительного чувства ностальгии. Тогда я верил, что сейчас мы притремся друг к другу и у нас будет самая счастливая семья. Разве это сложно, встретить меня вот такой: растрепанной, мягкой, смотреть как на своего хозяина? Пахнуть мной, принадлежать мне. И даже раньше всего остального, раньше приветствия и ужина, принять меня, показать, что ждала, любила?

Но обычно все бывало совсем иначе.

Варька либо даже не выходила мне навстречу, сидела где-нибудь, занималась всякой фигней. Либо встречала при параде: накрашенная, с уложенными волосами и пахнущая духами. Для кого-то другого. Потому что она убегала: «Ой, как хорошо, что ты пришел, я с подружками, надолго, пока, чмок!»

Я отпускал, как дурак. Вместо того, чтобы накрутить волосы на кулак и насадить накрашенными губами на член, который вздергивался, едва я видел эту тварь. Любил. Любил безумно.

Больше такой ошибки не совершу.

— Встань на колени, — произнес ей прямо в лицо.

Сладко вспыхнуло в паху, когда увидел, как расширились ее глаза. И не дожидаясь, пока сама сообразит, пригнул ее, показывая, что делать. Она почти не сопротивлялась, только в первую секунду затормозила, но тут же подчинилась. Глухо стукнулись коленки о плитку на полу.

Пронесся легкий вздох.

Она была великолепна в таком ракурсе. Глядя на меня снизу вверх, ожидая, догадываясь, что будет дальше.

— Открой рот.

Держа ее за волосы, другой рукой расстегнул ширинку и достал разбухший, звенящий от напора крови член. За один этот момент я заплатил бы еще раз. Только чтобы на месте Марьки была Варвара. Но раз нет, этой придется отрабатывать подольше.

Испуганные серые глаза выпустили меня из плена влекущего взгляда. Она теперь глядела на мой член. Со страхом. С ужасом.

— Что смотришь? — Криво улыбнулся я. — Думаешь, мне оно надо, держать в доме бабу, которую даже трахнуть не могу? Хоть в рот тебя поиметь. Ты не умеешь, поди, ничего?

— Нет…

Откуда бы ей уметь, хорошей девочке Марианне.

— Поцелуй его, — я подался бедрами вперед. Член закачался, чуть не задев ее губы. Она отсранилась. На несколько миллиметров, но моя рука у нее на затылке ощутила это.

Вот тварь!

Но уже через секунду, на мгновение полоснув меня прозрачным серым клинком взгляда, Марька наклонилась вперед и дотронулась сухими теплыми губами до головки.

Ааааааа, хорошо-то как…

Но мало.

Еще.

Хочу еще.

Вот бы натянуть ее ротик, преодолевая сопротивление, на всю длину войти, потереться о щеку изнутри, а потом скользнуть к горлу и вдолбиться по самые гланды! Вот бы положить ладонь на затылок и иметь ее узкое нежное горло, влажное, смыкающееся, таранить не хуже чем девственную дырочку между ног, закрытую от меня до времени.

Вот бы…

Но серый взгляд отрезвлял. Вспомнилось, как жалко было ее, еще до того как разглядел схожесть с бывшей женой, как сочувствовал бедняжке, которую будут иметь все эти мудаки в сауне по очереди. Может быть, это тоже сыграло роль, что я ее забрал.

— Еще.

Ее губы слегка разомкнулись, касаясь ствола, задержались на секунду.

И снова отстранилась.

— Ну как? — С усмешкой спросил я. — Как он тебе?

Думал промолчит. Скромница Марианна.

Но она вскинула глаза и тихо-тихо ответила:

— Нежный. Он нежный.

Ого! Ого-го! В голову ударила кровь, член рванулся к ней так, словно планировал порвать ее сам, без моего участия. Еле удержал, сжав у корня. Провел гладкой головкой по губам, налившейся, разбухшей. Ну открой ротик, Марька, только открой, мы-то тебя таааааааааааак накачаем…

— Давай… — голос был сиплым, перед глазами плыли круги. — Теперь язычком.

Она высунула кончик языка и провела им, задев уздечку. В позвоночник будто шокер воткнули!

— Еще! — Прохрипел, с трудом выталкивая слова из сжатой глотки. — Как мороженое облизываешь… или что угодно. Лижи.

До одури горячий нежный язычок уже медленнее проскользил по головке, завернулся вокруг нее и снова спрятался между розовых губ.

Сука, она что — издевается?!

— Высунь язык! Открой рот и высунь язык!

Она послушалась, не споря. Но и глаза больше не поднимала. Мне хватало и так. Держа крепко, чтобы не сорваться и не затолкать пульсирующий орган ей в глотку по самые яйца, коснулся головкой кончика языка и проскользил дальше, внутрь по нежному горячему пути.

— Давай, давай, бери головку… — как в лихорадке, чувствуя только жар, поднимающийся от пояснице, прошептал я. — Открывай рот, полностью открывай.

Толкнулся в препятствие, с трудом протискиваясь через сложенные буквой «О» губы, откатился.

— Не… влезет… — пробормотала она и облизнула губы языком.

— Широко рот открой! — Скомандовал я, стискивая челюсть пальцами с двух сторон. — Давай, не ленись.

Она послушалась, и я преодолел первые ворота, оказавшись внутри, во влажной манящей глубине. Губы сомкнулись на стволе прямо как надо. Забывшись, все же двинулся вперед резко, остановленный только собственным кулаком на середине ствола.

Серые глаза распахнулись до предела, девчонка дернулась, попыталась соскочить, но моя рука осталась на затылке.

— Глубже… — сжав зубы, прошипел я и протолкнул хер к горлу.

Она попыталась вдохнуть, не смогла, подавилась и попыталась выпихнуть его, потянула руки ко мне, но я откинул их и несколько раз вогнал член на полную длину, наслаждаясь тем, как скользит он в шелковой влажной и горячей глубине ее рта.

Вынул, позволив ей откашляться и стереть текущие слюни и слезы.

— Давай, снова открывай рот! — Я уже знал, что он поместится, что она возьмет. Оставалось только дать ей возможность. — Шире. Я тебя потрахаю, не бойся, не глубоко. Расслабься. Ну!

Она подняла глаза, покрасневшие от спазмов, но не найдя в моем взгляде жалости, распахнула губы.

Офигительное ощущение, что я имею Варьку в рот первым, никакой мужик еще не запачкал своим членом, я первый имею мою шалаву в развратный ротик, ооооооо, за это можно было много отдать.

Сжал кулак на середине ствола и несколько раз погрузился внутрь. Марька безропотно принимала меня, держала рот открытым, и я жалел ее, тыкаясь в нежную бархатистую поверхность щеки. Она так раздувалась, что яйца поджимались и готовились выплеснуться раньше срока.

— Давай теперь сожми губки, обними его.

Она сомкнула губы и стало еще слаще скользить внутри, толчками насаживая ее ротик на хер, наслаждаясь гладкостью и шелковистостью нутра.

— А теперь бери сразу. Давай, на счет три задержи дыхание.

И я отпустил кулак, позволяя пульсирующей плоти взять надо мной верх! Ооооо, как было великолепно погружаться в сжимающееся вокруг ствола горло. Позволять Марьке откашляться и вновь входить, чувствуя как влажно там и глубоко!

Головка распирало ее горло, я положил на него ладонь, чувствуя как она полирует его изнутри.

— Д-дай… Дай… подышать… — вымолила она наконец. Я отстранился, позволив ей откашляться и прийти в себя. Дыхание было судорожными и тяжелым, но потихоньку успокаивалось.

Когда она сглотнула в последний раз, я сжал ее запястья, положил руку на затылок и ласково сказал:

— А теперь я буду трахать тебя, пока не спущу, готовься, моя хорошая!

Испуг вспыхнул на ее лице, но было уже поздно: я вошел сразу до упора, вышел почти до конца и снова вонзился, а потом начал трахать ее глотку быстро и яростно, не позволяя отстраниться, надевая, насаживая девичье горло на свой болт, раскачивая ее. Она билась и извивалась, стараясь выскользнуть, но россыпь электрических искр перед глазами не позволяла остановиться, шумевшая в ушах кровь толкала и толкала вперед, пока разбухшая головка не застряла в горле и не взорвалась струями семени. Я прижал ее голову к своему паху и кончал, кончал, заливая в нее вязкую жидкость и, фак, это был лучший оргазм в моей жизни!

Глаза Марьки закатились, она обмякла, почти теряя сознание, но я освободил ее, с облегчением выпуская ее голову. Последняя капля спермы осталась на нижней розовой губке и она машинально слизнула ее.

Марианна, жестко оттраханная в рот девственница.

Я заржал, глядя на то, как опускается она на пол, все еще содрогаясь от спазмов.

Вот такая она, взрослая жизнь, Варвара.

***

Марианна

Глеб выдохнул удовлетворенно и почему-то зло. Оттолкнул меня и застегнулся, даже не глядя вниз, где я скорчилась у него под ногами.

— Я тебе сказал ходить голой, — холодно напомнил он. — Ты в школе для отсталых училась?

Я смотрела вниз только на его сверкающие ботинки. На нос левого упала маленькая капелька спермы, и я сама удивилась своему испуганному желанию ее слизнуть. Но он не заметил. Развернулся, толкнул дверь в кабинет и захлопнул ее за собой, так и оставив меня с горьковатым вязким привкусом во рту и на коленях у двери. Ничего больше не сказал.

В голове было пусто и гулко, сердце сжалось в черную точку, познав всю меру унижения.

Еле опираясь на пальцы, я поднялась на дрожащих ногах и слепо глядя перед собой поковыляла в ванную. Где-то по пути стянула с себя футболку. Он хочет голой, значит буду голой. Бросила на пол. Сделала два шага, вернулась и подняла.

Прижала к лицу, вдыхая его запах, но он и так был во мне. Я была наполнена этим запахом по самое горло! Хотела поесть, так поела! Получи!

Меня тошнило от голода, но я уткнулась лицом в эту футболку и беззвучно разрыдалась, понимая, какая судьба меня теперь ждет. И чем больше я плакала, тем больнее мне было. Слезы не облегчали боль, не унимали отчаяние, только распаляли его все сильнее.

Кажется, у меня начиналась истерика.

Рыдая, я бросила футболку в корзину для грязного белья, дошла до кухни и выпила стакан воды, чуть не захлебнувшись им. Но не помогло. Ничего не помогало. Мне стало страшно. Я не могла контролировать даже себя. Все, кто хочет, могли взять мое тело любым способом, а я даже не могла остановиться и перестать плакать.

Спряталась в ванной, встала под душ, то выворачивая воду до кипятка, то обратно до холодной, но и это не помогало. Я корчилась на дне ванны, гасила спазмы в животе как могла, но плач пробивался через любые преграды. Меня тошнило, но было нечем. Меня выворачивало наизнанку, но я плакала и плакала.

Это длилось долго, наверное, часа два или три. А может и дольше.

Я просто устала до одури, выплакала из себя все силы и чуть не упала, попытавшись выбраться из-под душа.

Даже не стала смотреть на себя в зеркало, просто добралась до спальни, пошатываясь, встала в дверях, глядя на застеленное чистое белье. Вчера было так больно… Я боялась повторения, боялась следующей попытки Глеба лишить меня невинности. После принудительного минета у меня не было ни единой иллюзии, что мне понравится.

Но я сделала несколько шагов, обошла кровать и легла на дальний край, постаравшись занять как можно меньше места. Но даже не успела сомкнуть глаз, как в коридоре послышался шум.

Я приподнялась на локте, повернулась… Глеб, кажется, собрал все углы в квартире. Его шатало от стены к стене, от косяка к косяку, за которые он хватался пальцами как потерпевший кораблекрушение за прибитую к нему выломанную из корабля доску.

Он был пьян. Но не забывал раздеваться, стаскивая с себя по одному предмету одежды и роняя где-то по пути. К моменту приближения к кровати, он как раз пытался стащить штаны и не рухнуть.

Не получилось. К счастью, рухнул он на кровать и потянул обе брючины сразу, запутался, кое-как стянул их с себя и безумно устав от сражения, упал спиной и закрыл глаза.

Думала, он так и вырубится.

Но отдохнув полминуты, он снова поднялся, буквально не открывая глаз и снял часы, трусы и носки. Причем часы умудрился положить аккуратно на полку над кроватью.

И только после этого рухнул лицом в подушку окончательно.

Хотя нет, не окончательно. Приоткрыв один глаз, он заметил меня:

— О! Марька! — тяжелая рука обхватила меня поперек живота и подтащила ближе, невзирая на сопротивление. — Ты будешь спать со мной! Ты моя женщина, моя женщина спит в моей постели, ясно?

Я всхлипнула, почувствовав, как по моей попе склользнул пока еще обмягший член. Но стоило Глебу прижаться ко мне, как он дрогнул и начал наливаться теплом.

Однако он не стал ничего делать. Просто стиснул рукой мою грудь, уткнулся куда-то в шею и захрапел.

Резко, как будто его переключили.

А я… даже страх не сумел пересилить мою гнетущую невыносимую усталость. И я вырубилась на десять секунд позже него, потому что просто не могла больше держать глаза открытыми…

И проснулась от дикой, разрывающей все мои внутренности боли!

Распахнула глаза, попыталась закричать, но дыхание перехватило от чудовищных ощущений. Тяжесть, навалившаяся на меня, не давала вздохнуть, поднять руки, повернуться.

Спустя секунду или две боль сконцентрировалась у меня между ног, а вонючая тяжелая туша оказалась Глебом. Он вдавливал меня в кровать и его член врывался в меня, каждым движением раскраивая меня, пробивая насквозь, жуткой ослепительно пылающей болью.

Его рука прижимала меня к матрасу, дело долбилось мне между ног, а воняющий перегаром рот слюняво елозил по лицу. Я разобрала только шепот:

— Варенька, Варенька, Варюша…

***

Глеб

Пробуждение было не из лучших. Ладно, похмелье. Похмелье не проблема. Сейчас встану, на кухне в холодильнике аспирин и магний, в морозилке хаш, полчаса дел, и я в норме.

Давно уже дело не в похмелье, если по утрам вот эта дрянь вгрызается в голову.

Ощущение беды. Поганое, страшное ощущение. Наполовину чувство вины. Будто сам не осилил что-то сделать и теперь все пропало. На вторую половину, гадливая злость.

Откуда оно?

Не открывая глаз стал прощупывать мыслями вчерашний день, словно зубы языком обводить после драки. На месте. На месте.

И тут все в порядке.

А вот тут дернуло болью: Марианна!

Поставил ее вчера на колени и трахнул в рот, как мечтал когда-то Варьку, когда она выеживалась и спешила к подружкам. Чтобы пришел мужик домой, а перед ним склонились, отсосали, уважение показали… тогда и беги.

Воплотил мечту свою. Не с той, так с похожей. Покорной, мягкой. Все как сказал сделала. Ротик открыла, язычок высунула, до горла взяла. Через слезы и кашель, но взяла. Приняла меня. Без гримаски отвращения на лице, без нытья: «А что мне за это будет?»

Всегда так хотел. Ласковую, покорную.

И проглотила. Аж сердце зашлось от кайфа и тепла. Варька выплевывала, гадость, говорила. А мне каждый раз как ножом в печень. Не принимает меня, не любит, противен!

Как потом не ластилась после колечка или кулончика подаренных, а обида все равно жгла.

Вчера… растаяла. Не вся еще. Но вечная мерзлота в сердце чуть смягчилась. Приняла. Высосала. Взяла меня всего.

Вот только…

Дверь кабинета за мной захлопнулась, я взял с полки бутылку вискаря и прямо из горла сделал несколько глотков.

Не Варька это.

И понятно, что Варькой не будет. А Варька уже никогда не даст мне того, что я хотел.

«Никогда» страшное слово. Холодное.

Никогда.

Я могу изнасиловать эту малышку во все щели, но я изнасилую только малышку, а не Варвару. И понимать это так страшно.

Была бы Варька там, за дверью, я бы взял ее на руки, отнес в ванну, сам бы вымыл ее густые шелковые волосы, руками бы омыл тело, вылизал бы всю. Отнес в кровать и кормил бы из своих рук всем, что ей захочется. Усыпал бы ее цацками, одел в лучшие платья, отвез бы к морю. Все бы ей дал. Все, что захотела бы. Только за один такой отсос.

Слишком больно вспоминать те дни, когда я хотел ее так, что отнес бы на вершину мира на руках, ступая босым по острым камням. Убил бы каждого, на кого она указала бы. Только с ней самой справиться не мог. Стоило ей понять, как я ее люблю, и она превратилась в бездушную стерву, помыкающую мной как хочет. И все равно, я бы сейчас отдал десять лет жизни за одну ночь с ней в наш первый год брака. Когда пьешь бокал за бокалом, за мутной дымкой алкоголя кажется, что там, в спальне, спит Варя. Теплая, родная, самая дорогая.

И чем больше пьешь, тем сильнее тянет проверить, вдруг случилось чудо.

Только когда она закричала, я очнулся. Завыла как смертельно раненый зверек. Ее била крупная дрожь, глаза были как блюдца, а зрачки расширенные как у наркоманки.

Мне было слишком хорошо в тесной горячей глубине, но когда я откатился от нее, член был весь в крови. И под ней на простыне расползалось пятно крови. Все-таки я… сделал это.

Думая, что сплюс с Варей. Убедив свою пьяную реальность, что это она подо мной.

Только Варя никогда не была такой тугой и такой худенькой, что страшно сломать. Внутри нее не рвалась натянутая пленочка. От меня.

Успокоил Марианну, перетащил к себе, вытер хер одеялом и снова вырубился, обнимая дрожащее тельце. Все к лучшему.

Когда-то это должно было случиться.

Только вот теперь… когда я проснулся, на душе было так погано как после того, как я впервые избил человека. Не в драке, а беззащитного, со связанными руками. Тошнило потом от себя неделю. Даже первая смерть не так полоснула по душе.

Надо купить… девочке что-нибудь. Чему они там радуются? Шмоткам? Сладостям? Айфонам? Да хоть шубам!

На машину она не настрадала, а все остальное куплю. Все-таки я скотина, хоть и не виноват. Надо как-то компенсировать.

Но открыв глаза, я не увидел Марианну. Только кровь на постели. Много крови. Больше, чем было ночью, хотя что я помню о ночи…

Капельный след вел из спальни.

Подорвался, выскочил как был, рванул дверь ванной!

Она сидела на полу, зажав между ног белое полотенце… уже не белое, насквозь алое полотенце. И вскинула на меня огромные испуганные глаза.

***

Врач вышел из кабинета, и я повернулся к нему, ища в лице ответы. Но профессиональная бесстрастность мешала разглядеть хоть что-то.

— Ну?! — Гаркнул я громче, чем намеревался.

Пока летели сюда, в ночную клинику, первую, что я нагуглил, не позволял себе эмоций.

Как увидел Марьку, так словно меня в чан с кислотой окунули.

Но одевался спокойно, хоть и быстро. И машину выводил. И футболку на нее свою накинул, чтобы не тряслась так.

Теперь, когда она была в руках профессионалов, можно было расслабиться.

И психануть.

— Все в порядке, — успокоил меня доктор, положил руку на плечо. — Такое иногда случается. Вагинальная корона, в народе называемая девственной плевой, часто бывает довольно прочной, толстой, в ней прорастает много кровеносных сосудов. При обычном акте ее прорвать сложно, зачастую приходится делать это хирургически…

Я нахмурился. У нас были во дворе байки про то, что если девка засиделась в целках, у нее там все зарастает, но я впервые слышал, чтобы медицина подтверждала быдло-мифы.

— Но вы, наверное, очень сильный и упорный человек… — доктор покачал головой с неодобрением. — Вы справились. Но такая травма вызвала кровотечение, которое сложнее остановить, чем обычное. Плюс стресс. Все уже в порядке, мы обработали поверхность, убрали остатки вагинальной короны, больше сложностей быть не должно.

Теперь понятно, почему у нас с ней в первый раз не вышло. Вряд ли вышло бы и потом. Это спьяну я перепутал Марианну с Варькой и вжарил как та любила, пожестче.

И вот… порвал.

— Хорошо. Мы можем ехать?

— Нет, погодите. Нужно заполнить бумаги, внести данные девушки. Это недолго, не больше часа. Кстати, кем она вам приходится?

Врач сощурился, а хватка на плече стала жестче.

Я отступил назад, позволяя его руке соскользнуть и внимательно глянул ему в глаза. Его цепкий взгляд ощупал мою фигуру, задержавшись на боку и подмышках. Ствол я не брал, не подумал как-то, что придется Марьку силой отбивать.

— Подруга она мне, а на что еще похоже? Я так понимаю, документы, это если мы захотим у вас наблюдаться, а если просто срочная помощь необязательно же?..

Я достал из внутреннего кармана кошелек и стал отсчитывать пятитысячные. На четвертой купюре доктор сказал:

— Да, вы правы.

Я добавил пятую и шестую и оскалился:

— В таком случае, мы пойдем.

Оттеснил его плечом от двери и распахнул ее.

Марька стояла возле гинекологического кресла в одноразовой накидке и бахилах и слушала, что ей говорила дородная медсестра с тихим ласковым голосом.

— И половой покой не меньше двух недель! — Сказала она гораздо громче, заметив меня в дверях. — Ясно? И начинать потом аккуратно, лучше пальцами, используя много смазки! Никакого алкоголя обоим, ясно?

Марька перевела взгляд на меня и съежилась.

Я, не слушая, прошел к креслу, подхватил ее на руки и направился на выход.

— Животное… — прошипела медсестра мне в спину.

***

Марианна

Глеб молчал всю дорогу. Я сидела на заднем сиденье его машины, но потихоньку сползала и под конец уже легла щекой на холодную кожу. Было больно. Мне дали обезболивающие, но их действие проходило и между ног саднило все сильнее.

Слезы кончились накануне ночью, поэтому я смотрела вперед, между спинками передних кресел на мелькающие предутренние огни города сухими воспаленными глазами.

Вот так я и лишилась своей невинности.

Во сне, в дикой боли, думая, что умру.

Но не думать о том, что со мной было бы, если бы Глеб не забрал меня, не могла.

Он причинил мне боль, но если бы это случилось в пьяном угаре в той сауне, вряд ли кто-то озаботился бы больницей. Выкинули бы на улице и все дела.

Когда полиция находит на обочине голых мертвых или полумертвых проституток, никто вообще не ищет виновников. Я знаю, я читаю новости.

Мне повезло.

Это так страшно. Думать, что мне повезло, хотя я испытала самую сильную боль в своей жизни.

Так же молча, когда мы приехали, Глеб поднял меня на руки и внес в квартиру. Не знаю, встретили ли мы кого-нибудь по дороге, потому что я уткнулась в его плечо и вдыхала этот его запах, навсегда ставший для меня запахом опасности.

Он занес меня сразу в ванную, но не ту, где на полу осталось окровавленное полотенце, а другую. Снял больничные тряпки, снял все и поставил под душ. Сам взял его в свои руки, намылил губку и деловито, хотя и аккуратно, обмыл меня с головы до ног. Мне не было даже стыдно или страшно. Хотелось спать, очень болел низ живота и сворачивался узлом желудок. Я не ела уже пару дней.

Как я, с его точки зрения, должна округляться, если мне нечего есть?

Но оказалось, что он позаботился об этом.

Он снова отнес меня на руках в одну из комнат в его огромной квартире. Расстелил покрывало, под которым обнаружились свежие прохладные простыни. И уложил туда. Такого блаженства я не испытывала уже давно. Даже боль как-то отступила.

Он ушел, закрыв за собой дверь, и я понадеялась, что надолго, но Глеб вернулся минут через пятнадцать. Я к тому времени уже задремала, но открыла глаза, когда мне под нос сунули открытую коробочку с творогом. В ней торчала ложка.

Желудок отозвался громогласным урчанием, и я, та, что сейчас спокойно позволяла мужским рукам смывать девственную кровь с моих бедер, покраснела от стыда за такую реакцию организма.

Но Глеб даже не усмехнулся. Он сидел рядом, держал исходящую паром чашку с чаем и терпеливо ждал, пока я медленно, по одной ложечке, ела творог, едва удерживаясь от того, чтобы заглотить всю баночку целиком. Так нельзя, я откуда-то помнила.

Когда я доела, он протянул мне уже чуть остывшую чашку. Судя по вкусу, в чае был мед.

И таблетку на ладони.

Я запила ее горячим сладким варевом и после этого меня неуклонно потянуло в сон. Боль отступала, а на ее место приходила мягкая, сонная разморенность, почти покой.

Глеб поправил подушку, помог мне улечься и укутал одеялом.

Все молча, так и не сказав ни слова.

Когда я свернулась калачиком, подтянув ноги к груди и положив ладони на живот, он лег поверх одеяла и обнял меня. Горячая тяжелая ладонь легла поверх моих рук и низ живота затопило горячим теплом.

Я не стала говорить ему, что от него до тошноты воняет перегаром и железистым запахом крови. Все равно. Мне было уже все равно.

В первый раз я почувствовала, что, может быть, все будет не так уж плохо.

Я ошибалась.