Эпилог

Глеб

На свадьбе Марианна обнимала меня своими изящными нежными руками, когда я кружил ее под хриплый голос Эллы Фицжеральд, цеплялась пальчиками и плакала, а я целовал ее и говорил:

— Ну что ты? Что ты?

— Я просто счастлива, что мне повезло тебя встретить… — Отвечала моя плакса.

Повезло…

На ней было то платье, что сшила ей мама. То красивое платье для выпускного, на который она так и не пошла.

Его дошили, а точнее, перешили заново, и Марька выходила замуж в своем летящем платье цвета пепельной розы, и была самой прекрасной из всех невест, что я видел.

Из всех женщин, что я видел.

Танцевать все еще было сложновато, хотя с «уроков истины» от Андрея прошел уже год. Мы дождались, пока Марька родит и придет в себя и только тогда назначили свадьбу, чтобы моя девочка была самая красивая и ей было не стыдно за опухшего переломанного мужа.

Страшные шрамы на руках я обмотал черными бинтами, чтобы не пугать гостей. Это единственное, в чем я не уступал Марьке, и в чем не соглашался с ней. Упорно и упрямо, несмотря ни на что.

— Я давно простила тебя! — Она плакала и целовала искореженную кожу. — Зачем, зачем ты себя мучаешь!

— Ты меня простила сразу же и заранее, — напоминал я. — Зато я сам себя не простил и не забыл. И забывать не собираюсь.

Во всем остальном моя малышка вертела мной как хотела. И теперь я понимал Андрея и то, почему Лизка так наглела временами.

Впрочем, Марька никогда не наглела. Просто вела меня по своему пути, делая с каждым днем немного иным человеком. Это был тяжелый путь, но ради нее я готов был и на него.

Например, мы пригласили на свадьбу Варвару.

Потому что, ну, разумеется, она же мама!

И она пришла, не постыдилась. Без Пашки, правда. Тот еще наивно думал, что то ли Марька-мошенница меня окрутила, то ли я подался в дешевые разводы, но выяснять не стремился.

Варя смотрела на нас застывшим взглядом. Когда мы целовались, когда танцевали, когда обменивались кольцами и становились неразделимым целым.

Что она чувствовала? Не знаю.

Андрей разузнал все, что мог, заплатил кому надо, но даже он не смог найти следов Марькиного отца. Она так и не сказала, а скорее всего, не знала сама. Отец потакал разбалованной доченьке, и она пользовалась этим, светясь во всех злачных местах столицы. Прямо удивительно, что Марька не вышла мулаточкой. Говорят, Варвара особенно любила места, где собираются иностранные студенты из института стран Азии и Африки.

Варя была дерьмом. Испорченной, отвратительной, поганой шалавой. Грязью.

Но из этой грязи вырос цветок для меня.

Мне нравилось думать, что тогда, в молодости, я ошибся, почувствовав в ней отголосок своего истинного счастья, но не догадавшись, что искать надо в маленьком городке с химическим комбинатом. Искать ту, что была небесами предназначена для меня.

Я должен был быть благодарен своей бывшей жене-шалаве, которая нагуляла Марьку. Ту, что должна была быть со мной. Иначе как бы я ее искал по всему свету?

— Давай сядем, — попросил я жену.

Жену.

Это слово плохо клеилось к моей Марианне. Мне нравилось все это время называть ее невестой, и она была такой. Невинной, несмотря на огромный беременный живот. Чистой. Непорочной на каком-то совершенно запредельном высшем уровне.

— Хорошо. Принести тебе чего-нибудь? — Марька помогла мне сесть. Все-таки колени еще не тянули долгих танцев и пробежек. Впрочем, Андрей обещал два года, а прошел всего один.

Я не держал зла на него. Он сделал то, что считал правильным. И так, как умел. И он, возможно, сделал единственную вещь, которая могла меня спасти. То, что мы с Олегом отошли в сторону, когда он сам падал в пропасть, хорошими друзьями нас точно не делало. Если понадобится моя помощь, я спасу его, как сумею.

Просто сейчас наши дороги расходились. Они с Лизой были жестокими, как бывают жестоки дети, еще не познавшие разницы между добром и злом. Им было хорошо вместе, ну и ладно.

Они танцевали сейчас тоже, как умели. Грязно, эротично, чуть не трахаясь прямо напротив свадебного торта на глазах у всех гостей. Готов спорить, этой ночью спать они не будут.

Я ему должен больше, чем свою жизнь. Я должен ему свою душу. Напоминанием навсегда останутся шрамы от наручников, ожоги от сигарет, ноющие на погоду колени

Я не жалею. Пусть это всегда будет напоминать мне о том, чего я избежал чудом. Вечно помнить, что мой свет во тьме и мой смысл жизни, женщина, что родила мне ребенка, моя Марька, чуть не была потеряна. Я был слеп, но закрыть глаза больше не получится.

Моя.

Она жалась ко мне, трогательная, худенькая, хоть и пополнела чуть-чуть после беременности. Ее грудь и попка, бывшие соблазнительными даже тогда, когда были на дистрофичном теле, стали такими жаркими, округлившись еще больше, что последние три месяца я ходил как подросток с колом в штанах и дрочил по десять раз на дню.

Но врачи ей запретили, и я терпел.

Но сегодня… она обещала мне феерическую ночь.

— Моя… — шепнул я ей в волосы, обнимая мою пепельную розу. — Что бы ни случилось, чего бы мне это ни стоило, я уничтожу любого, кто причинит тебе боль и хотя бы испортит настроение…

— Глеб, хватит, — она фыркнула, сдувая волосы с лица. — Никуда я не денусь теперь, видишь?

Она показала мне кольцо на пальце. Если бы это был защитный амулет…

Проходящий мимо Олег махнул мне, но подходить не стал. С ним мы тоже почти перестали общаться. Марька смущалась в его присутствии, вспоминая тот день, когда я заставил ее щеголять перед ним голой. Да, я сам с трудом удерживался от желания выколоть ему глаза и сделать лоботомию шилом, чтобы он забыл те события.

Сам виноват. Сам и лишился друга.

Дальше там, за столами сидели родители… точнее, чужие люди, воспитавшие Марианну.

Приехали, тоже не постеснялись. Сейчас сидели за столом и наворачивали угощение, не останавливаясь. Куда только лезло.

Марька настояла на том, чтобы пригласить их. Накануне свадьбы долго шепталась с «мамой» о чем-то. Я только скрипел зубами, но у моей девочки было на свое свое особенное мнение. Как я только не замечал этого в самом начале?

Отец был совсем плох. Разумеется, я оплатил все дополнительные исследования, но тут уже ничем было не помочь. Он потрепал разок по голове Егорку, который носился по всему дому, но и только.

Лишь моя бывшая сука могла найти для того, чтобы отдать свое дитя таких же ублюдков, как она сама.

— Я дала маме немножко денег… — смущаясь, сказала Марианна, когда заметила, куда я смотрю. — Ты не сердишься?

Я вздохнул. Знаю я ее «немножко».

На себя она боялась потратить лишнюю копейку и даже свои пеленки-прокладки-памперсы в роддом купила самые дешевые.

Я выкинул все нахер и купил нормальное.

Не для того я заплатил за свою жену цену квартиры в столице, чтобы на ней экономить.

Другим же помогать она не стеснялась и была даже излишне щедрой на мой взгляд. Но я никогда даже взглядом не попрекал ее.

— Мои деньги теперь твои деньги, помнишь, Марианна Евгеньевна Бойцова? Так в законе написано, — улыбнулся я, целуя ее волосы, пахнущие детским шампунем. Дорогую косметику она тоже стеснялась покупать. Ладно, это мы еще поправим…

Кстати, о бизнесе.

Те ребятки из сауны… С которыми мы дела вели… В общем, жаль, конечно, что первый «владелец» Марьки уже почил. Опасная это работа — быть бандитом.

Вот и они недолго прожили. Почему-то.

Их преемники были поприличнее, сделки отмечали шашлыками и вином, а не еблей, работать с ними было одно удовольствие. Особенно после того, как я намекнул, что не очень люблю тех, кто продает и покупает живых людей. Нахватался, знаете, странных манер в своих столицах и заграницах.

Маленькая лапка Марианны поглаживала меня по груди, спускалась к животу, и я начинал относиться к направлению ее мыслей с большим энтузиазмом. Очень большим. И очень крепким. И даже посмотрел на часы, чтобы проверить, когда там у нас заканчивается вся эта торжественная часть и начинается первая брачная ночь.

— Как я тебя сегодня залюблю… — мечтательно шепнул Марьке в волосы.

В ответ ее рука спустилась еще ниже…

— Горько! — Раздался насмешливый голос Андрея. Рука Марьки предсказуемо отдернулась.

Я вздохнул и поднялся, чтобы не показывать своей слабости.

— Мы там от нашей семьи подарок на столе оставили, как положено, — сказал Андрей. — Но мой индивидуальный ждет тебя уже очень давно.

— Какой? — Наивно спросил я.

И согнулся от дичайшей боли, встряхнувшей все нервы, когда Андрей вмазал мне железным мыском военного ботинка в пах! Так вот почему он похерил дресс-код праздника.

— Мне показалось, я недостаточно обрабатывал эту область, — сквозь шум в ушах услышал я. — Решил закрепить. Понимаешь, некоторые вакцины надо вводить несколькими дозами, с перерывом во времени, тогда сформируется прочный иммунитет.

— Лиза, уводи своего мужа… — разгибаясь, прошипел я. — Иначе ты его лишишься.

Эта зараза рассмеялась и потащила танцевать своего улыбающегося садиста.

Нет, круг общения я точно сменю.

И с брачной ночью мы еще немножко обождем…

***

Первая настоящая брачная ночь

Марианна

Я осторожно приоткрыла дверь спальни и проскользнула в нее, стараясь производить как можно меньше шума. Не то чтобы это было необходимо, но я уже привыкла.

— Стелла спит? — Шепнул Глеб в полутьме.

— Твоя дочь спит так, будто старается поставить рекорд по сну, засмеялась я.

— Тогда иди сюда, будем делать сына… — плотоядно ухмыльнулся муж, откидывая одеяло, под которым был совершенно голым.

Я тоже не особо одета, только в его рубашке. Пришлось заменить ими футболки, потому что так удобнее было кормить.

Но тут же ее распахнула и скинула, представ пред взглядом Глеба тоже обнаженной.

Его горячий взгляд до сих пор возбуждал во мне поровну стыда и… желания. Он становился физически голодным, будто он собирался меня сожрать!

Но обычно делал кое-что другое.

Я забралась на кровать на четвереньках, и Глеб тут же сграбастал мою налившуюся из-за кормления грудь. Мне нравилось, когда он делал вот так. Жадно, грубо, с бешеной страстью, разрывающей его на части. Но потом всегда и неизменно становился нежным.

Слишком нежным…

Но пока я была беременна, я и сама опасалась.

Я взяла кисть Глеба и глядя ему в глаза, коснулась шрама, оставленного когда-то моими же зубами. Достаточно прикоснуться к этому еде заметному полукружию на руке, и Глеба можно брать голыми руками.

— Оооооооооуууу… — он откинулся на подушки, маня меня к себе. — Иди сюда, малышка. Хочу сделать тебе хорошо.

Я на коленях подползла к нему, перекинула ногу через его тело, встала над ним.

— Пробирайся выше, — скомандовал он. — Еще выше.

Когда я не поняла, что он от меня хочет, Глеб сам сполз вниз, оказавшись между моих раздвинутых ног, и его язык коснулся меня там…

Ох…

Я выгнулась, подчиняясь его жарким ласкам, длинным дразнящим движениям, дрожи своего тела. Его горячий язык танцевал внизу, то проникая в меня, то окутывая своим жаром маленькое напряженное местечко, рассылавшее волны удовольствия.

— Кончи для меня, кончи мне на язык! — Попросил Глеб, и я вцепилась пальцами в спинку кровати, потому что он сделал все для того, чтобы я кончила, почти крича.

Хорошо, что нашу дочь не разбудишь и взрывом.

Потому что мне было… мало.

Я не говорила Глебу, но именно в последние месяцы беременности я вдруг начала ощущать в себе странные перемены. Мне снились горячие сны, после которых я просыпалась вся мокрая. Я вспоминала те дни, когда он любил меня до того, как съехал с катушек. Не нежную любовь первых месяцев после примирения, а те порой жесткие развлечения.

Я не говорила, но мечтала до закушенных губ еще раз почувствовать его член, входящий в мое горло, пока он держит меня за волосы. Грезила, как он берет меня, не спрашивая, как мне удобно. Как его пальцы…

Приходилось держать себя в руках, потому что даже не секс, а возбуждение могло повредить Стелле. Если бы Глеб это услышал…

Но сегодня…

Он вновь вернул меня на место, к своим бедрам, потискал грудь и сжав член, начал направлять его в меня, но я обняла пальцами его запястье, искореженное шрамами.

— Что? — Спросил Глеб. — Не хочешь?

— Очень хочу… — улыбнулась я, увидев, как вновь загорелись его глаза. — Но не так…

— А как? — Нахмурился он.

Вместо ответа я взяла его руку, приподнялась и положила ее между своих раздвинутых ног. Но чтобы он точно понял, пришлось добавить, неумолимо краснея:

— Мне… очень, очень нравилось… тогда. В начале. Когда доктор велел… растягивать.

— Смотри-ка, ты стала откровеннее, — покачал головой Глеб, догадливо и аккуратно вводя внутрь меня один палец.

— После родов у женщин открывается сексуальность… — проговорила я, прикрывая глаза и закусывая губу.

— Ты станешь еще сексуальнее? — Удивился он. — Есть куда?

— Я стану такой же развратной как ты.

— Докажешь? — Он ухмыльнулся, приподнялся и шлепнул по выключателю, врубая свет.

Я испуганно дернулась. Пока мы занимались любовью только в темноте.

— Начнем с этого, — предвкушающе проговорил Глеб, устраиваясь так, чтобы видеть, как его палец входит в меня и погружая его еще глубже. Но смотрел он все равно мне в лицо, я видела это из-под ресниц.

Было ужасно стыдно. И ужасно… горячо.

— Еще! — Попросила я, едва удерживаясь от того, чтобы самой насадиться на его палец. — Глубже!

Глеб погладил меня по бедру и погрузил его глубже, щекоча что-то там внутри так, что я почувствовала жаркий озноб и тянущую сладость.

— Два пальца! — Попросила, не открывая глаз.

— Это уже два… — проговорил Глеб со скрытой усмешкой.

— Тогда три!

Он хмыкнул, но все равно стал действовать по-своему. Сначала развел два пальца внутри, растягивая меня. Врачи зашили разрывы накрепко, шутя, что мужу понравится, что я такая узкая. Я уже знала, что мужу не понравится снова везти меня в крови в больницу и попросила нормально сделать.

И не прогадала, потому что теперь в меня входили три пальца, о, я уже ощущала разницу! И я задыхалась от возбуждения и дразнящего чувства запретности.

— Еще! — Потребовала я, с трудом удерживаясь от того, чтобы сжать свою грудь, так этого хотелось. Не отвлекать же Глеба!

— Я боюсь, малышка, — признался он. — Тогда было… нехорошо.

— Не бойся, твоя кисть все-таки меньше нашей дочери, а она прошла легко и не жалуется!

Его глаза загорелись, а когда я все же сжала грудь, он хмыкнул, склонился ко мне и прикусил сосок. Остро и сладко.

Рука внутри двинулась жестче, и я ощутила это.

То, что я очень грязная и очень послушная.

Что я хочу быть надетой на него.

— Еще!

— Как ты меня заводишь… — просипел он, с трудом протискивая в мое лоно четыре сложенных пальца. Это было немного больно, но преодолевать боль ради Глеба было мне привычно и наконец-то в радость. Потому что я чувствовала, как сжимаюсь вокруг него, жесткого, жестокого.

— Всю… всю кисть, Глеб… — мне не хватало дыхания, чтобы это сказать, так внутри все билось от горячего предвкушения.

Он потянулся за смазкой, заготовленной на тумбочке. Облил свою руку, сжал мое бедро, и не открывая взгляда от моего лица, начал ввинчивать ее в меня.

Я знала, что она поместится. Знала. Но страх все равно пульсировал где-то рядом с возбуждением, и дыхание срывалось до безумия.

Пришлось дышать, как учили на родах. Чтобы она вошла целиком. Господи, как мне это нравилось!

А как нравилось ему!

Его член стоял, аж подергиваясь, так что я опасалась, что он кончит раньше времени. Как Глеб смотрел на меня, облизывая губы.

Как я растягивалась для моего мужчины.

Я ахнула, когда прошла самая широкая часть руки, и тут же сама насадилась на кисть до самого запястья.

Замерла, привыкая к нему в себе.

Меня не мутило, как тогда. Просто потягивало слегка живот и казалось, что он занимает всю меня изнутри.

Глеб двинул руку дальше, и я вскрикнула, инстинктивно хватаясь за его волосы.

— Больно?

— Бля, Глеб, просто продолжай!

— Ого…. — Он выдохнул, приподнимаясь. — Моя грязная девочка хочет, чтобы я отымел ее по-взрослому?

Его предвкушающие интонации больше не пугали.

Они встряхивали все нервы до самых кончиков пальцев.

И он сжал руку в кулак внутри меня, вворачивая его по спирали внутрь.

Я взвыла от пронзившего все тело чувства наполнения, остроты и выворачивающего наизнанку возбуждения.

— Ты… сделал… меня… такой… Теперь… расплачивайся…

И он начал трахать меня. Жестко. Быстро.

Проворочивая запястье, входя и выходя из разверстого входа в лоно, насаживая меня еще жестче и быстрее, но я лишь просила еще, заходясь в криках и стонах, пока вдруг все мое тело не содрогнулось в таком сильном оргазме, что мышцы буквально вытолкнули его.

— Трахни меня! — потребовала я. — Немедленно!

Глеб потянулся за смазкой, но я дернула его к себе, буквально заставляя сделать это в ту же секунду. Он поставил меня на четвереньки и так вжарил, что я мгновенно кончила еще раз.

Его пальцы зачерпнули смазки которая текла буквально по ногам и, сначала один, потом два, нырнули в дырочку выше.

Ооооооо… боже…

К третьему оргазму туда входили уже три пальца, и я извивалась, сойдя с ума от бешеной неутолимой похоти.

Он нанизывал меня всю на себя, и бешено шлепался бедрами о мою попу, сплющивая ее.

— Моя развратная сучка… — бормотал он, не снижая темпа, и я чувствовала как все раскрытое мое тело откликается на него.

Если суждено было на роду быть шлюхой, как моя мать, я буду ЕГО шлюхой. Полностью его. Такой развратной, что он никогда не получит ничего подобного ни от одной женщины мира.

Его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы, член разбух так, что заполнял меня и распирал внутри гораздо хуже, чем его рука, и он вдруг тоже кончил. Кончил в меня, заполняя внутренности потоками спермы, словно реально копил ее все те месяцы, что нам было нельзя.

И следом опять я, ощущая, как хлюпает внутри, как он вбивает свою сперму мне в матку. Сын. У нас точно будет сын. От такого бешеного секса не рождаются дочери.

Глеб упал на меня сверху, перекатился, прижимая меня к себе и не покидая моего тела. Он тяжело и хрипло дышал. А я прижалась губами к его руке, теплой и тяжелой.

Между ног было горячо и мокро, немного больно, саднило, ещё пульсировало и мне было очень стыдно.

Пусть он мой муж.

Мне стыдно, что я так хочу его.

Но он сгреб меня, горячо целуя и оплетая руками и ногами.

И прорычал в ухо:

— Дорогая жена, если ты однажды не повторишь вот это все, я не знаю, что я с тобой сделаю…

— Сделаешь это все сам без моих просьб?

Он щекотно рассмеялся мне в волосы и сказал уже тихо, но так искренне:

— Обожаю тебя, цветок, выросший специально для меня. Бешено люблю. До смерти.

Да, я знаю, он зверь.

Ненасытный.

Агрессивный, жестокий.

Но это зверь, который никогда больше не станет чудовищем.

Потому, что он МОЙ зверь. А я его.

Конец