Глава 8. Прощение

Глеб

Реальность взрывалась то ярким светом, то болью, то шумом, то тошнотой, то галлюцинациями, в которых ангел с лицом Марьки вел меня длинными золотыми коридорами к свету. В конце коридора, пульсирующего в такт моему сердцу, открывалась залитая солнцем поляна, но я отказывался идти без Марьки, а она должна была оставаться, чтобы встречать других.

— Каких других?! — Рычал я и снова приходил в себя от боли.

Она мигрировала по всему телу. От челюсти до коленей, от живота к легким. Менялась местами, ныла как больные зубы, выстреливала красным.

Иногда я открывал глаза и видел вокруг бледно-зеленые стены и присоединенные ко мне трубки. Иногда успевал рассмотреть глаза над медицинскими масками прежде чем меня вновь уносило в бред.

Потом я спал. Я уже понимал, что не умираю, что свист, жужжание и писк это медицинские приборы, а пульсирующая боль всего лишь боль восстанавливающихся органов.

Она разительно отличалась от боли, когда их уничтожали.

Но между наркозами меня явно держали на снотворном. Голова была тяжелая, а очнуться не получалось, хотя выспался я на всю жизнь.

Отчаянно, до физической боли скучал по Марьке. По своему ангелу. Хотелось услышать еще раз, что у нее будет малыш. Мой малыш. От мысли о том, что я измывался над Марианной, когда она уже была беременна и она могла… могла потерять ребенка, под веками жгло, словно слезы у меня состояли из кислоты.

Я не успел попросить у нее прощения. Как следует. Не успел. Вырвался, выжег себя изнутри, чтобы сказать это, но силы кончились слишком рано. Я так и не узнал, что она ответила.

В очередной раз очнувшись, я удивленно посмотрел по сторонам.

Лежал я на обычной кровати. Не слишком широкой, но мягкой и удобной. В комнате было полутемно, окна закрывали зеленые занавески и создавали подводный полумрак. Мягкая подушка придерживала голову. На столе напротив кровати стоял букет цветов.

О больнице напоминала только капельница, воткнутая мне в вену.

Что мне там могли капать, я не ебал, но решил оставить, вдруг нужное.

Нужно мне было многое.

Все тело было перемотано бинтами, дышал я с хрипами, зато все конечности были на месте.

Прошелся языком по зубам. Доброй половины не было. Кое-какие сколоты. Некоторые явно удалены, там торчали штифты. Ну, Андрюха, решил на мне попрактиковаться?

Я не был зол на него, хотя вломил бы с удовольствием.

Правда рука приподнималась сантиметров на пять, и от этого усилия начиналась одышка. Никогда не думал, что у лежащего может быть одышка.

Так что до вломить мне еще срать и срать…

Открылась дверь и появился Андрюха. Кулаки сжались непроизвольно, откуда только силы!

Я даже приподнялся, но тут же рухнул обратно на подушку, прикрыв глаза от волны слабости, пролетевшей по телу.

— Ну-ну, воин! — Насмешливо сказал мой бывший друг. — Биту с гвоздями дать? Отпиздишь меня как положено!

— Сука ты… — едва слышно выдохнул я.

— Вроде ты уже говорил? — Нахмурился Андрей, подходя к подоконнику и опираясь на него, сложив руки на груди. — Или это была крыса? Не помню.

— Где я?

— У меня дома.

Я зарычал.

— И будешь тут, пока не окрепнешь достаточно, чтобы воплотить все свои фантазии относительно меня в жизнь.

— Да я никогда не встану! — Рыкнул я и перед глазами расплылись алые круги. — Где ты взял вообще ту пыточную камеру?!

— Встанешь. Прогноз хороший. Через пару лет почти и не вспомнишь, что там было. А подвал я готовил для развлечений с Лизкой, но ей там не понравилось. А тут, глянь, пригодился!

— Где Марька?

— Тут же живет… — он ухмыльнулся, глядя, как я пытаюсь приподняться. В этот раз через темноту и слабость, но удалось сесть, опираясь на спинку кровати. — Ну ты молодец!

— Хочу поговорить с ней… — подвиг отнял все силы, но если закрыть глаза, можно было даже разговаривать.

— Обязательно. Чуть позже. Сначала пацанские терки.

Голос у него из насмешливого стал жестким.

— Ну? — Простонал я. Голова кружилась немилосердно.

— Лиза встретила твою красавицу в клинике. Выпытала у нее все подробности… и знаешь, что? Если бы я не был таким же мудаком, сказал бы тебе, что ты урод, недостойный жить!

— Так скажи, чего стесняться.

— Я и сказал себе. Потом тебе. А потом решил, что вы с Олежеком дружили по-пацански, когда если надо, отмудохаешь врага и труп закопаешь. А я буду дружить по-человечески. Сам человеком стал и тебе помогу. Мне помогло дойти до края, чтобы понять, что главное в жизни. Но мне бывшая помогла. На твою надежды нет. Не так уж она тебя ненавидит. Пришлось брать роль судьбы в свои руки.

— Мудильник! Судьбы?! Да я чуть не подох! Да ты меня инвалидом сделал, садюга чертов!

— Ну-ну… Не сердись. Я же все-таки медик… — Андрей даже похлопал меня по ноге. — И в БДСМе не последний человек. Я знал, где и как бить, чтобы выглядело и болело страшно, а на деле восстановление было почти полным. Руки ты себе наручниками уже самостоятельно пытался оторвать. А зубы… Импланты лучше. Будет голливудская улыбка у тебя, все бабы будут тебя у Марьки отбивать. Но если хоть глянешь налево, помни, что я могу не только пугать, но и реально калечить…

— Себя покалечь, урод! — но облегчение было неожиданно сильным. Два года ерунда. Зубы ерунда. Руки… восстановлю. Все восстановлю. Вот уверенность в словах Андрея, что Марька будет со мной, что меня можно будет отбивать, вот это реально прострелило горячим пламенем надежды.

— Не волнуйся, мне от моего путешествия во тьму тоже подарочек остался, — Андрей оскалился и постучал себя по виску. — Дикие мигрени. Каждый месяц напоминают мне, чтобы ценил, что имею.

— Иди на хрен… — я устал от него.

Я просто хотел увидеть свою Марьку!

За дверью зашуршало, раздались голоса и я с надеждой, огнем загоревшейся в сердце, услышал голос моей девочки.

И окрик жены-сатаны садиста Андрея:- Да куда ты лезешь! Блин, ладно!

В комнату вломилась Лиза, как всегда в коротких шортиках и обрезанной футболке. Она как-то посмотрела фильм про Джокера и везде щеголяла как Харли Квин, только Андрей ей волосы красить запрещал. Ну и на последних сроках мини-шорты как-то не очень сидели.

Зато теперь… Она уже почти была прежней, только под футболкой таскала утягивающий корсет да сиськи налились.

— Андрей, вы закончили? — Поинтересовалась она. — Там одна святая дура желает видеть этого урода.

— Лиза, язык! — Рявкнул Андрей.

Она закатила глаза и распахнула дверь:

— Мари, давай.

Марька влетела, как будто ее подтолкнули сзади. Кинулась было ко мне, но затормозила сама себя, уцепившись пальцами за край кровати. Стояла, тяжело дыша и вглядываясь в мое лицо.

— Морду собрали лучше прежнего, не волнуйся! — Отрапортовал Андрей. — Кусаться пока не может, зато засасывает насмерть… ну, потом Лизке перескажешь.

— Глеб… — выдохнула Марька, и меня как подтолкнуло что-то. Я резко сел, отбрасывая головокружение в сторону, как использованную салфетку.

Ерунда. Марька.

— Ты ведь простишь меня, малышка? — Я протянул к ней руку, но она не взяла ее, глядя на меня серьезными серыми глазами пытливо и грустно. — Прошу тебя. Мне нет прощения, но ты всегда его находила для всех. А я клянусь, что…

— Да.

Она ответила просто и ясно. Как всегда. Моя великодушная Марька.

Я вытер с лица нежданную влагу, откуда она взялась?

Протянул ей дрожащую от напряжения руку.

— Иди ко мне.

— Нет.

Так же ясно и просто. Даже отпустила кровать и сделала шаг назад.

— Марька?..

Я не верил. Я что-то не так понял?

— Ты зверь, Глеб. Ты можешь превратиться в монстра в любой момент. Я не верю тебе. Я не могу доверять тебе. И не могу больше рисковать малышом.

— Хуясе ты жестокая! — Восхитился обнимавший жену Андрей.

— Лучше бы ты меня убил, — проговорил я помертвевшими губами, читая в прозрачных серых глазах свой приговор. Никогда не обрести покоя. Никогда не обрести истинного прощения. Никогда не обрести свою душу.

— Дааааа… — протянула Лиза.

— Такая добрая, отважная девчонка, несгибаемая, смотри-ка… — Андрей прицокнул языком и потискал задницу жены. — Лиза, учись! А то ты только бегала за мной!

— Дурррак ты! — Лизка влупила ему кулаком в живот, но тот только отскочил. Она потрясла рукой, подула и попыталась еще раз, только коленом и ниже. Андрей скрутил ее в мгновение ока, согнул и, огладив, шлепнул по заду.

— В общем, мы пошли, — сообщил он мне, подхватывая свою истинную половинку под мышку. — А вы сами как-нибудь. Марьяш, только не умей его, жалко штифты, самые дорогие ставил.

Когда за ними захлопнулась дверь, я попытался сесть прямо, опираясь рукой на кровать. Лиза наблюдала за этим, не подходя ко мне. Неужели думает, я сделаю ей что-то в таком состоянии?

Что я вообще что-то ей сделаю?! Теперь?!

— Малышка… — кислота вновь прожигала мне веки. — Ты меня убиваешь, малышка. Просто подержи меня за руку, хорошо? Больше ничего не прошу, Марька.

Она сделала неуверенный шаг ко мне и протянула маленькие свои пальчики издалека. Я заставил себя не хватать ее сразу, прикоснуться осторожно. Тихонько сжать. Мышцы дрожали, как не дрожали никогда, даже во время самых тяжелых тренировок.

Марька тихонько вздохнула и приблизившись, села на край кровати. Теперь моя перебинтованная рука лежала у нее на коленях и не было блаженства выше.

Она погладила кончиками пальцев бинт на запястье.

Не знаю, сколько я валялся в отключке во время операций, но мне показалось, что под свободной футболкой у нее обозначается уже крошечный круглый животик.

Внезапно пересохло во рту.

— Можно… — я боялся спросить сильнее, чем боялся там, в подвале. — Можно я положу руку? На живот?

Марька взяла мою ладонь и положила ее сама. Горячее тепло тела через ткань толкнулось мне в руку предчувствием будущего шевеления. Если я не искуплю свою вину, разрешит ли она мне почувствовать это чудо? Взять на руки моего ребенка?

— Мой… он мой.

Рука на ее животе дрожала, а слезы лились по лицу, только я этого не замечал.

***

Андрей был прав. Я выздоравливал гораздо быстрее, чем рассчитывал. Казалось, он просто уничтожил меня, но синяки сходили, разрезы и ожоги заживали, опухшие ткани возвращались в норму и я двигался все легче, набирался сил, стал ходить в тренажерный зал у Андрея в доме, под который была отведена половина первого этажа. И там восстанавливал былую силу буквально на глазах. Только запястья пугали чудовищными шрамами. Андрей обмолвился, что можно сделать пересадку кожи, если мне хочется быть «симпатяшкой», но я отказался.

Марька поначалу приходила каждый день, держала меня за руку.

Я мог сидеть все дольше и дольше.

И мог сказать ей о том, как раскаиваюсь. Лиза, забегавшая со своей новой подругой, неизменно стебала меня. Мол, такой был шерстяной волчара, а тут стелюсь и скулю.

Мне было все равно.

Мне вообще было наплевать на то, что думает обо мне она, Андрей, весь мир. Имело значение только мнение матери моего ребенка.

Но именно она на мое «прости!» неизменно отвечала, что, конечно, простила. Давно простила. Может простить еще раз, если мне будет спокойнее.

В серых глазах не было ни грамма издевки.

Но прощение не означало ничего, кроме собственно прощения.

Она отшатывалась, когда я пытался обнять ее. Качала головой на мои признания в любви. И твердо отвечала «нет», когда я просил ее вернуться ко мне.

Марианна мне больше не верила.

И я ощущал, что погружаюсь на самое дно, в самую глубокую тьму. Я познал ад не тогда, когда некто, чьего лица я еще не видел, некто злой и безжалостный ломал мне кости и выбивал зубы, и я считал, что жить мне осталось даже не дни, а часы.

А сейчас, от простых слов хрупкой, но такой несгибаемой Марианны.

Я готов был отгрызть себе обе руки, как чуть не оторвал их, когда выламывался из цепей в том подвале. Но из этого капкана силой было не выбраться. Впервые в жизни я не мог взять желаемое силой, и это разрушало меня до основания.

Будь проклята та секунда, когда я поверил, что она безропотное покорное существо, с которым я могу делать, что хочу.

Я думал, что легко сломаю ее, вылеплю то, что хочу. И лепил подобие Варвары, только послушное, покорное, униженное подобие. Развращал и издевался.

А она терпела. Не потому, что была мягкой. Теперь я это знал.

Она прощала меня раз за разом, потому что могла простить любое зло, причиненное ей самой.

Но не простила, когда я перешел черту.

Когда мог причинить вред ребенку, даже не зная о нем.

Не было никакой силы в мире, которая убедила бы ее теперь, что я никогда… Никогда больше. Никогда не сделаю ей больно. Никогда не унижу.

Где, в каком далеком прошлом остались те мгновения, когда я еще мог повернуть назад?

Когда она лежала в моих объятиях, стонала подо мной, улыбалась, она улыбалась мне по утрам! Что-то шептала и гладила меня по лицу, когда думала, что я сплю и не чувствую.

Почему я был настолько круглым дураком, что не остановил время в тот момент, не забыл обо всем остальном, чтобы насладиться своим незаслуженным счастьем?

Не зная, как справиться с бессилием, я выл ночами в подушку. Просыпался по утрам в надежде, что сегодня случится чудо, но Марианна вновь отводила глаза, сталкиваясь со мной на кухне.

И проскальзывала мимо. В свою комнату или к Егору.

Иногда она разрешала погладить ее живот. Коснуться своих пальцев губами, и мои губы потом часами хранили ощущение ее нежной кожи.

Не иметь и потерять лучше, чем иметь и потерять по собственной вине.

Никакие ожоги от сигарет не жгли так больно и долго. Даже если бы Андрей успел принести горелку и продолжил, я уверен, это не сравнилось бы по жестокости с Марькиным неизменным отказом.

Она простила. Она не держала зла. Но не была согласна сделать ко мне ни единого шага.

И я снова погружался в ад.

Через пару месяцев я достаточно окреп, чтобы не нуждаться в капельницах и уколах, чтобы за мной не надо было присматривать. Начал бегать по утрам, стремясь вернуть поврежденному легкому его функцию в полной мере. Мог бы уже и съехать от Андрея, вернуться домой, тем более, что уже даже перегнал сюда свою машину.

Но тут жила Марька.

И пока мой друг не гнал меня силой, я не собирался уходить сам.

Пока у меня оставалась надежда.

Глупая, отчаянная, безумная надежда.

***

Егор, которого я воспринимал как приложение к Марьке, ее игрушку и каприз, который я удовлетворил только для того, чтобы она не отвлекалась на мысли о брошенном брате, рос не по дням, а по часам. Уже довольно бодро бегал, округлился, в отличие от бледной худой Марианны, смеялся на весь дом. Как ни странно, он не бесил Андрея, а Лиза тем более была рада пообщаться с разумным существом, как она говорила. Ее малыш пока больше напоминал орущий кабачок, в который с одного конца надо было вкладывать еду, а с другого удалять отходы.

Егор уже даже болтал, называя Марианну «Маня», Лизу «Ли», Андрея «дядя», а меня обозначал звуком «вуф!», как собака лает. Я часто караулил Марьку у него в комнате и потихоньку привык к пацану, к его целеустремленности, когда он строил замки из кубиков и даже после того, как высокие башни разваливались, только набычивался и начинал работу заново.

Такой же несгибаемый боец как Марька. Одна порода.

Так я думал.

Пока однажды не услышал обрывок разговора между Андреем и Лизой. Марианна как раз вышла из кухни, направляясь, как я надеялся, в сад, где я мог бы с ней поговорить в очередной раз, и я зацепил краем уха неинтересную мне беседу.

— …от кого залетела?

Замер на секунду, подумав, что речь идет о Марьке. На мгновение сердце рухнуло в пропасть. Как от кого?

Кто, кроме меня?..

И за три-четыре мгновения до ответа Андрея я успел пережить ад ревности, ярость собственника, кипящую злобу рогоносца, смириться с этим, вспомнить о том, что Марька… Марька моя.

Черт с ней, пусть изменила, пусть ребенок чужой, хотя как, как?!

Потом родим моего. Егор мне вообще никто, а я уже привязался к этому парню.

Только бы она…

— Двадцать лет прошло, концов уже не найти, — отозвался Андрей, и волна безумного облегчения затопила меня с головы до ног. Пришлось даже опереться на стену, такая навалилась слабость.

И потому я услышал продолжение.

— А эти люди, которые ее забрали, они Марьке кто? — Спросила Лиза.

— Да никто, — отозвался Андрей. — Баба никак зачать не могла, у них же там химзавод, бабка Варькина знакома была с зав гинекологией, та и предложила первой попавшейся бесплодной подкинуть ребеночка, будто бы дома родила. Там у них все на мази, записи подчистили, как будто так и было. А Марьяшка видишь, до сих пор дохленькая, а тогда и вовсе двухмесячная сошла за новорожденную.

В этот раз мозги работали гораздо медленнее.

Шестеренки в голове проворачивались вхолостую, раз за разом отказываясь цепляться за единственное разумное объяснение этого бреда.

Я ввалился на кухню, едва справляясь с головокружением, которое посещало меня частенько с тех пор, как Андрей шарахнул меня по башке.

Лиза уставилась на меня с любопытством, Андрей с терпеливой насмешкой.

— Откуда… откуда ты все это узнал? — Прохрипел я, падая на табурет.

— Марьяша дала свой адрес. Ну и рассказала, что узнала у твоего дружочка Пашеньки. Надо же как тебе фартануло, сразу двух жен из одного корня отхватил. Одну правда попорченную. Зато вторую попортил сам.

Я зарычал, пытаясь приподняться, но Андрей встал сам и положил тяжелую ладонь мне на плечо, роняя меня обратно.

— Неудачно получилось, согласен. Сначала ты женился на шлюхе, потом эта шлюха сделала из тебя мудака, а потом ты пошел нести это дерьмо дальше. Но черт его знает, как вышло, что Марьяша выросла такой светлой душой, что на нее ничего не налипло.

— Значит… Марька дочь Варвары… — проговорил я уже очевидное, не зная, как уместить эту мысль в голове. — Как же так… как же так?

Я знал, как.

Когда мне выкатили список поставщиков, которые отличались только местоположением, и как ни крути предстояло пиздовать в пердь российскую, взгляд зацепился за смутно знакомое название города. Я не помнил, откуда его знал, но хоть что-то помогло им выделиться из бесконечных «Стройбытбетоносвопроммашей». Если Варварина родня была оттуда, она могла упоминать этот город.

А дальше… Везение.

Счастливый билет, что дается человеку в жизни лишь однажды.

Не просри, парень!

А я просрал.

Глухая огненная ярость затопила меня, вздернула на ноги, швырнула к выходу.

— И что?! Эта блядовитая сука выкинула свою дочь дважды?! — Взревел я.

— Примерно так. Отдала Марьку через два месяца после рождения, с участием бабки скрывая свой позор от отца и молвы. А потом швырнула ей бабло, когда она пришла прятаться у Пашки от тебя и велела больше никогда не показываться на глаза.

— Дрянь! Тварь! Сука блудливая! Бессердечная падла! — Я ударял кулаком в стену, вымещая кипящую черную злость. — Отца наебала, меня наебала, Марьку…

Я долго выдохнул, но вместо того, чтобы утихнуть, ярость полыхнула так, что оставаться на месте было невозможно.

— Где твоя бита?! — Рявкнул я на Андрея.

— Перебьешься.

— Голыми руками задушу суку!

Я развернулся к выходу и увидел широко распахнутые серые глаза Марианны.

— Нет, пожалуйста, Глеб…. — Прошептала она бледными губами. — Пожалуйста…

Я молча двинулся мимо нее.

Марька рванулась ко мне, повисла на руке, изо всех сил тормозя, но я отцепил ее пальчики очень медленно и аккуратно, по одному.

И продолжил путь.

Сила кипела в мышцах, словно они ждали только повода, чтобы налиться мощью. Боя. Сражения.

Марька бежала за мной, заливаясь слезами и бессвязно умоляла не обижать Варвару. Но я только скалился в ответ.

— Глеб, пожалуйста! Она же мама! Моя мама! — Тоненькие пальчики скребли по стеклу машины, но я уже заводил мотор. Дождался, пока Андрей осторожно отстранит ее, чтобы я не задел эту святую и рванул с визгом шин, торопясь уничтожить ту, что была всему виной.

— Не-е-е-е-е-ет! Глеб! — Летел мне вслед рвущий душу голос Марьки, но я должен был сделать хотя бы одну самую правильную вещь в своей жизни.

***

Хреновы светофоры! Хреновы аварии! Хреновы дорожные, мать их, работы! Хреновы менты, тормозившие так часто, что устав отмахиваться от них баблом и терять время, я поехал медленнее, не нарушая.

Словно весь хренов мир сговорился не пускать меня к этой шалаве! Чтобы я выбил из нее дерьмо наконец! Мне было даже насрать, что она могла быть еще беременной, наверное, даже это меня бы не остановило!

Нахер!

Приедут и спасут Пашкиного ублюдка. А меня пусть сажают. Все равно мне без Марьки нет никакого смысла дальше жить так, как жил.

Никакая другая женщина больше не заменит ее в моей койке. Ничьи глаза больше не заставят почувствовать то тепло в груди, которое звало меня делать тупости. Убивать тех, кто смотрит на нее косо, покупать моей девочке шмотки и украшения, спасать ее долбаного брата… Черт.

Егор.

И сама Марька… Ладно, переписать на нее квартиру и счета я смогу и из тюрьмы.

Я долбанул руками по рулю.

Дрянь!

Какая же ты тварь, бывшая моя!

У Пашкиного дома я бросил машину как попало. Мозг работал на высоких оборотах. Хоть немного скостить себе приговор, напирая на аффект.

Открыл багажник и обвел взглядом свое добро. Если б как Андрюха возил с собой биту, не пришлось бы сейчас выбирать между лопатой и гаечным ключом. И то, и другое показалось бы идиотизмом.

Не знаю, чего ждал от меня Пашка после моего прошлого явления, но он почему-то открыл мне дверь и впустил, несмотря на налитые кровью мои глаза. Может быть, мой все еще изрядно потрепанный вид сыграл свою роль.

Не знаю.

По пути за ним в гостиную я оглядывался по сторонам, ища хоть какое-то оружие, но сворачивать в кухню было бы палевно. Зато когда вошел, сразу увидел у камина кочергу и щипцы, да и поленья лежали на кованой подставке.

— Позови Варвару, — сказал я глухо, и Пашка кивнул горничной, которая сунулась за нами.

Оставались считанные минуты, руки дрожали от сдерживаемой ярости.

Какой он идиот! Неужели он не знает, что…

Он же не знает!

Меня вдруг осенило.

Он ничего не знает. Они лепетали в прошлый раз что-то про пригретую на груди воровку, но на лице Варьки не было ни единого следа того, чем ее должен был украсить любой уважающий себя мужик, узнав, что шалава родила в пятнадцать и сбагрила свою дочь чужим людям, чтобы прикрыть расхлябанную переднюю дырку.

Меня вдруг отпустила дрожь.

И в этот момент вошла Варвара.

Она испугалась. Чуть не обоссалась, я прямо видел дикий ужас, плещущийся на дней ее шлюшьих глаз, слишком сильно похожих на Марькины.

Взгляд метнулся к Пашке, но тот спокойно сидел в кресле, объясняя горничной, какой чай он хочет.

— Глеб, тебе зеленый?

— Черный. С бергамотом. Без сахара, — сказал я, глядя в глаза своей бывшей шлюхи. Зрачки ее занимали большую часть радужки.

Она родила уже. И тут же, по привычке, видимо, влезла в утягивающее белье и узкое платье. Чтобы никто не догадался, что она стала матерью. Шлюха и есть шлюха.

Внутри меня что-то остро-ядовитое корчилось от наслаждения, когда я представлял, как расскажу о Варвариной половой карьере ее мужу. Но пока я молчал.

Пил чай, сидя в кресле у камина и поглядывая на кочергу. Слушал небылицы о том, какой неблагодарной оказалась моя Марька. Ее приютили, а она обворовала хозяев и сбежала.

— Правильно, Глеб, ты всегда разбирался в людях, — сказал Пашка, накрывая ладонью руку Варвары. — Надо было сразу понять, что зря ты мучить девчонку не будешь. Гнилая кровь. Она откуда-то из провинции, да? Выродился там народ, спился и рожает таких вот марек, которые не умеют ценить доброе отношение.

И хотя сейчас кочергой хотелось уебать Пашеньку, я все-таки отметил, как перекосило Варвару. Что, шлюха, не ожидала, что подлая твоя ложь по тебе же из-за спины и ударит?

До того мне было мерзко и от Варьки, испуганной до серости, и от Пашки, который продолжал изрыгать гадости о людях, которые ему ничего плохого не сделали…

Все же насколько я привык к светлой душе рядом, что здесь, с ними, мне все казалось липким и жирным и хотелось как следует помыться, опрокинуть на себя таз кипятка и выкупаться в спирте, чтобы ничего не налипло, не дай бог.

Марька, Марька моя… Марианночка, светлая моя девочка…

Как еще я могу тебе доказать, что изменился? Как еще вывернуться наизнанку, чтобы ты поверила в меня снова?

Кроме как пойти твоим путем.

Пока еще неумело. Пока еще сделать лишь первые шаги.

Научи меня, Марианна. Научи быть такой, как ты. Несгибаемой, смелой, сильной.

Научи бороться за других, забывая о себе. Но никогда не предавать тех, кто дорог и тех, кто нуждается в тебе.

В очередной раз услышав стенания об украденных деньгах, я переспросил сумму, достал телефон и скинул Пашке все до последней копейки.

Встал и ушел из этого дома, так и не сделав ничего Варваре. И не рассказав о ней мужу.

Да, Марька, ты права.

Как тот ад, через который ты заставила меня пройти, хуже ада, что устроил мне Андрей.

Так и то наказание, что я оставляю Варваре и Паше, страшнее, чем если бы я ее убил.

Ей вечный страх. Ему неведение и неизбежное предательство. Потому что если она не изменилась за двадцать лет, она не изменится уже никогда.

К дому Андрея я вернулся через пару часов. Коробку с яркими разноцветными паровозиками, вагончиками и рельсами я вытащил легко, хоть она и была мне по пояс. Все это пищало, звенело и мигало. Егор будет счастлив, а Лизка заранее подготовится к тому, что ее ждет через год.

А вот огромного медведя с заднего сиденья пришлось выволакивать чуть ли не по частям. Подталкивать сзади, тащить за лапу спереди. Но я справился.

Это для Марьки. Огромный, теплый, пушистый медведь. Можно сидеть у него на пузе и он будет обнимать ее толстыми лапами.

Как хотел бы обнимать я.

Она вышла и застыла в дверях, увидев меня с этим медведем. Вцепилась побелевшими пальцами в косяк и, распахнув огромные серые глаза, едва слышно сказала, думая, что уже знает ответ, потому и спрашивать не надо.

— Ты… убил ее.

Я захлопнул дверцу машину и вздохнул, поднимая на нее взгляд:

— Нет, малышка. Она ведь твоя мама.

Марька покачнулась, всхлипнула и вдруг кинулась ко мне со всех ног, неуклюже, хотя животик был еще совсем маленьким, хоть и заметным на ее худеньком теле. Таким трогательным и круглым.

Споткнулась обо что-то, запнулась, начала падать…

Я отбросил в сторону чертового медведя, прыгнул, падая ей под ноги с подкатом и ловя ее в свои объятия. Маленькую, хрупкую и очень теплую. Держал ее в руках, чувствуя, как соленая капель падает мне на лицо, и держался.

Изо всех сил держался.

Но она поцеловала меня сама.