Глава 7. Возрождение

Марианна

Как только шум машины стих, я медленно поднялась с кресла. Деньги жгли мне пальцы, но я никак не могла позволить себе от них отказаться. У меня одной еще был самый последний и запретный выход, а что будет с братом?

Хотя… какой он мне брат? Ох, я не хотела пока об этом думать.

Хотела оставить половину денег все же, но потом поняла, что гордость уже и вправду не про меня. Они этот жест не оценят, а для нас с Егором это вопрос выживания. Наверное, и Варя думала так же, когда…

Нет, не буду думать все равно.

Я направилась на кухню, где слышался веселый голосок развеселившегося братика. И попросила там вызвать мне такси. Посмотрели странно, но не спросили, почему не могу сама.

Во всей Москве я не знала ни единого адреса, куда можно поехать, кроме Кремля и Арбата. Попросила таксиста отвезти меня в приличную гостиницу. Он отвез, но я оробела выходить у отеля, сияющего золотом, у дверей которого стояли швейцары в мундирах.

— Нет, мне попроще… — попросила я.

Таксист фыркнул в усы, но привез в попроще. Тоже в центре, чтобы далеко не ездить. Думаю, он меня и ободрал как липку заодно. Но я была рада уже где-нибудь приткнуться.

— Даже не думай! — Сказала мне строгая тетка с прической как у депутатши и расписной брошкой на груди, которая стояла там за стойкой. — Нам проблемы не нужны. Убери свои деньги! Мы цыган и бомжей не селим, у нас приличные постояльцы!

Наверное, я с Егором в слинге, автолюлькой, которую таскала за собой и огромным пакетом с детскими вещами и впрямь смотрелась не очень. Она была права, и перед следующей попыткой я зашла в торговый центр рядом с этой гостиницей.

Народу там были толпы!

Все сверкало! Шумело! Люди куда-то спешили и то и дело задевали нас с Егоркой. Я сразу растерялась и почему-то моментально соскучилась по Глебу. Рядом с ним ходить по шумному аэропорту или торговому центру было совершенно не страшно.

Но Глеба больше нет. Вместо него какой-то ужасный злой монстр, который никогда не простит мне того, что я не… Не она.

Не Варя.

Не… мама.

Я всхлипнула и чтобы снова не думать, смело поспешила в салон сотовой связи, чтобы купить себе хоть простенький смартфон. Без интернета было сложно, совсем.

Потом купила рюкзак и с облегчением переложила в него вещи. Правда теперь я стала еще больше похожа на цыганку.

В следующий раз мне отказали, даже не взглянув на меня. Риэлтер, которой я позвонила, найдя телефон в интернете сказала:

— Ребенок? Годовалый? Нет, он все зассыт. А потом вы его пропишете и вас хрен потом выселишь.

— Нет, у нас памперсы и не надо никуда прописывать! Только у меня паспорта нет… — вдруг вспомнила я, что так и не забрала у Глеба документы.

— Вот видите! — Поучительно сказала риэлтер и отключилась.

Третья попытка оказалась удачнее. Вселиться в большую квартиру, где сдавали площадь по комнатам всем подряд, не заключая никакой договор, только плати, оказалось легко. Я очень боялась, что меня обманут, а то и убьют, но мне наконец-то повезло. Равнодушная девушка старше меня года на три в коротеньком халате проводила нас в самую дальнюю комнату, забрала деньги сразу за три месяца и дала ключ.

— Ванная общая, график дежурства на двери, хахалей не водить, бухать можно, но лучше с нами, — протараторила она и оставила меня одну.

Щелястая дверь с щеколдой захлопнулась за ней, но тут же открылась, впуская одноухого рыжего кота самого бандитского вида.

— Мяу! — сказал он.

И тут я наконец-то расплакалась.

Развязала слинг, пересадила Егора в автолюльку, дала ему погремушку в виде совы. Все это плача, сглатывая слезы.

Взяла блюдечко с полки над столом, выложила туда детский паштет и поставила рыжему коту на пол.

А сама упала на узкую кровать, уткнулась в подушку, которая пахла цветочным кондиционером и рыдала навзрыд долго, очень долго, пока не почувствовала шершавый теплый язычок на своей руке, которой я цеплялась за железную спинку кровати.

Подняла голову, и рыжий кот перебрался на мокрую подушку, брезгливо дернув лапой, но тут же принялся за работу. Он вылизывал мои слезы, не позволяя отклониться, строго возвращая меня лапой на прежнее место. Он пах теплой шестью и паштетом «Тёма», такой маленький рыжий бандит. Кошачий ангел.

Убедившись, что я больше не плачу, кот спрыгнул с кровати, небрежно распахнул лапой скрипучую дверь и удалился.

А мне стало полегче.

Там, в квартире шумели. Пили и пели, выясняли отношения, трахались, завывая на все лады и заставляя скрипеть диван и стучаться спинкой о стену кровать. Я сидела, подтянув колени к животу и положив на них голову и старалась ни о чем не думать.

Покормила Егора, уложила его рядом с собой спать. Нам вдвоем было нормально.

Утром сходила на кухню и мне сказали, что можно пользоваться чайником, микроволновкой и плитой, так что Егор поел теплого. Мне есть не хотелось.

Я бы так и просидела всю оставшуюся жизнь в комнате, но начали кончаться памперсы, и пришлось снова вставать, приматывать брата слингом и идти в магазин.

Меня пошатывало, живот болел. Надо было и себе купить еды, потому что иначе я не смогу больше таскать ребенка на себе. Я закинула в тележку еще баночек для Егора, не глядя кинула какую-то готовую еду подешевле для себя, взяла памперсы и остановилась у полки с прокладками.

Задумалась.

Посчитала про себя дни.

Пересчитала еще раз.

И с замирающим сердцем отправилась в аптечный киоск.

— Тест на беременность, пожалуйста, — сказала дрожащим голосом. Аптекарша зыркнула на Егора, который лупил погремушкой по стенке и очень радовался шуму и принесла самый дорогой. Я не стала спорить.

Пришла домой, выгрузила покупки, забежала на минутку в туалет и заперлась в своей комнате на щеколду — ждать результата надо было пять минут.

Когда тест показал уверенный, четкий, без всяких двойных толкований явный плюс, я просто легла в кровать, обняв живот и лежала так до самого утра. Позволив даже Егору устать и уснуть в своей люльке без ужина. Но он был похож на меня… точнее, его приучили не хныкать родители. Наверное, он мог бы терпеть так же долго, как я.

Что же теперь получалось?

Медленно, как под водой, я пыталась обдумать свою будущую жизнь.

Я беременна.

От Глеба.

Который был женат на Варваре.

И за это ненавидит меня, потому что я похожа на нее.

Она моя мать. Конечно, я похожа.

Он вряд ли знает, что она родила… в пятнадцать? Получается в пятнадцать.

Где мой отец? Кто он был? Она сама-то знает, интересно, кто?

Выходит та, которую я считала своей мамой, сначала приняла меня, и вряд ли бесплатно, а потом заработала еще, продав меня. Еще и Егора. Егорушка-то точно ей родной!

Почему обе мои матери такие…

Горячие слезы просачивались через веки. Рыжий кот чувствовал, что я плачу, скребся и мяукал, но я не открывала ему дверь.

Что же теперь будет? У меня будет ребеночек… Мой малыш, мое счастье. Никому его не отдам! Никогда! Как мама могла так поступить, как? Я люблю его даже сейчас.

Внизу живота снова болезненно потянуло.

Вот теперь я испугалась! Пока это было только мое здоровье, мне было наплевать! Но вдруг эта боль значит, что с ребеночком не все в порядке? Вдруг Глеб своими ужасными, ужасными действиями ему как-то повредил?!

Я заметалась из угла в угол, думая, что же мне делать!

Денег у меня было много, правда много, я столько и не видела никогда.

Но впереди у меня была беременность и роды. Смогу ли я работать? Куда я дену Егора, пока буду в роддоме? Может быть, снять комнату подешевле? Мне нужно беречь деньги!

Но все-таки к врачу очень надо! Чтобы мой малыш не страдал!

Гнев на Глеба, настоящая злость, которую я не испытывала наверное до сих пор ни разу в жизни, поднималась из глубины души. Да как он смел! Бил бы свою Варвару, я тут при чем!

Ох, Варвара… она же беременна тоже!

У меня будет брат!

Ох…

Кусая губы, кусая пальцы, я металась по комнате, то прикладывая руку к животу, то разыскивая клинику, в которой меня бы приняли. Они все стоили очень дорого. А вдруг там нужен паспорт?

Что же делать?

Я вдруг замерла, застыла на месте.

Есть же выход!

Та клиника, в которой мне сделал страховку Глеб и где меня разобрали на запчасти!

Они не будут спрашивать паспорт, я ведь есть у них в базе. Надо только найти адрес и съездить туда. Я просто схожу к гинекологу и проверю, все ли там в порядке. И больше там не появлюсь, Глеб не успеет меня найти!

Если он вообще будет меня искать… он ведь думает, я просто случайно похожа на Варю.

Может быть, он испытывает даже облегчение, что я больше не бешу его своим видом.

Ох… я снова замерла посреди комнаты, прижав ладони к щекам. У меня будет малыш!

***

Глеб

Все пошло по звезде. Все просто пошло, нахрен, по малиновой звезде!

Тупо, так тупо!

Марька и правда нашла хренова Пашку. Или он ее нашел. Так вернее. Решил трахнуть мою девочку в обход меня.

Я вломил ему так, что он захлебнулся кровавыми соплями, но Варька заголосила как безумная, примчался водитель, охранник, еще какой-то халдей, меня скрутили и выкинули из дома Титова на улицу как шваль.

Ничего, мой кулак давно чесался.

Но Марьки там уже не было. Она сбежала, когда Варваре стало плохо. Что-то с ребенком. Да поебать, пусть хоть вообще сдохнет. Пусть все сдохнут, кроме моей Марьки! А я буду идти по трупам на улицах городов и звать ее. Она услышит и откликнется.

Где теперь ее искать? ГДЕ?!

Если бы она хотя бы взяла у меня денег! Она что, не могла украсть карточку? Я бы отследил по ней… Паспорт тоже остался лежать в столе. Пойдет побираться на вокзал?

А это идея…

Я даже воодушевился!

Если поднять Олеговы знакомства среди ментов, они живо разошлют ориентировки на Марьку и выцепят ее с любого вокзала, если она не успела скрыться.

Я уже достал телефон, чтобы позвонить ему, но тут как в замедленной съемке увидел, как он падает у меня из руки на асфальт и по экрану медленно ползут трещины. Он подпрыгивает как резиновый, и отваливается задняя панель, снова подпрыгивает, мнется динамик и чья-то нога в армейском ботинке наконец останавливает этот бред, давя его в хлам.

Только в этот момент пришла боль.

Дикая раскалывающая боль в голове, словно кто-то рубанул по ней топором. И я полетел мордой в тот же асфальт прямо к этим ботинкам. Мог бы рассмотреть на них каждый шов и каждый налипший комок дерьма, если бы вдруг не выключили резко свет.

И в темноте я успел почувствовать только разрывающую боль в печени.

И все. И пустота.

***

В следующий раз просветлело довольно нескоро. И сделало оно это очень зря. Потому что одновременно с сознанием в меня пришла адовая боль.

Она расколола изнутри голову с такой силой, что мне показалось, что мозг сейчас выплеснется через уши, только чтобы избежать этой пытки. Но боль стучалась о внутренние стенки черепа, как залетевшая в квартиру птица об оконное стекло, и каждый удар сотрясал мою голову атомным взрывом.

Меня вывернуло наизнанку от этой боли, и тут я ощутил весь остальной букет.

От режущей тупой боли в печени до острых хрустящих взрывов в коленях. От саднящей челюсти до ноющего как больной зуб паха. Туда явно долго и с удовольствием били, пока я был без сознания.

Почки просто вытягивали свою партию фоново, но ощутимо. Где-то в спине рассыпались искры от пары позвонков и дышать было ох как нехорошо. Кажется, ребра были не в порядке и возможно даже проткнули легкое.

Запястья вступили в симфонический оркестр боли, играющий свою самую мощную вещь самыми последними, но именно они подсказали мне катастрофически неприятные обстоятельства моего пробуждения.

На них была содрана кожа.

Краем железных наручников.

Прикрепленных к толстой собачьей цепи.

Вделанной в бетонную стену.

Да так, что я даже не мог упасть на холодный каменный пол, залитый на пару сантиметров ледяной водой, в которой стоял босиком.

А на колени, в которых гремели взрывы, я мог упасть только ценой почти вывернутых суставов и содранной наручниками кожи. Цепи хватало ровно настолько, чтобы я стоял с неестественно задранными руками, едва опираясь на разбитые коленные чашечки.

И в лицо мне хреначила галогенка, нахрен, содранная с тюремной вышки, не меньше. Поэтому тех, кто въебошил мне в этот момент прямо в зубы, я так и не увидел. Что-то хрустнуло, голова дернулась, вновь разорванная болью. Но чтобы я не забывал и о других частях тела, в живот прилетел тяжелый ботинок, заставив выблевать то, что я по упущению не выблевал в первый раз.

Не то чтобы меня били впервые.

Вот вообще нет.

Но те, раньше, как правило старались лупить так, чтобы потом не оставалось следов, хотя самые яркие моменты я вспоминал по несколько месяцев.

Ну и шрамы у меня отнюдь не эхо войны. Всякое бывало в период первичного накопления капитала.

То были профи.

Сейчас… Тоже профи, но в другом.

В том, чтобы изувечить. Не просто измолотить так, чтобы до конца жизни кровью ссался, а искалечить по максимуму. Словно им уже похрен, буду я жить или нет.

Но…

— Кто… Вы… — выплюнул я вместе с зубами и кровищей.

Вместо ответа мне прилетело ментовской дубинкой по бокам. Профилактически, почти нежно. Спасибо, что не бейсбольной битой, с другой стороны.

Ладно, попробуем другой вопрос…

Стоять было чудовищно больно, но падать на колени позорно. И еще больнее, если честно. Я выпрямился как мог, не открывая глаз. Все равно бесполезно под таким светом.

— Что вы хотите? Бабла? Инфы? Мести?

Последние лет десять я не ввязывался ни в какие замуты, чтобы вот так мудохали ради мести, но мало ли какое прошлое всплыло.

И снова вместо ответа… в меня ударила струя из шланга. Плотная, хорошо настроенная струя ледяной воды, которая прошлась по всему телу, массируя как в душе Шарко, только похлеще и уперлась в лицо, разнося мне мою когда-то не самую страшную харю в слюни.

Вот тут стало страшно. Реально страшно.

Но еще страшнее, когда и вода, и свет иссякли одновременно, и те, кто меня пытал, просто ушли, хлопнув далекой дверью и оставив меня в подвале на съедение адской боли.

Свет включался еще несколько раз. Вода всего один.

Каждое включение означало, что сейчас к фоновой боли присоединится боль свежая, кровавая, сносящая все преграды разума. Накладываясь одна на другую, мои чудовищные раны делали из меня калеку. Я уже не был уверен, что смогу восстановиться после этого.

Сначала еще что-то спрашивал того, кто приходил. Я наконец понял, что он один. Один и тот же больной садист, который, кажется, улыбался, резво обрабатывая меня дубинкой так что моя кожа вся становилась равномерно-фиолетового цвета.

Я чуял его как животное, как пес на цепи, которого избивает по пьяни хозяин. И уже по шагам этот пес может определить, в каком тот настроении и будет ли это просто пинок в живот или его будут лупить поленом, пока он скулит и взвизгивает. Вместо полена у меня была еще одна такая же цепь, вроде той, на которой я висел. Ее хлесткие петли добавляли симфонии боли новые, неизведанные ноты.

И да, я скулил и взвизгивал. И умолял. И предлагал все, что у меня есть за один лишь ответ: «За что?!» И снова умолял. Но мой палач был безжалостен и молчалив. Я думал отсчитывать дни по включениям прожектора, но понял, что это непредсказуемо. Больше считать мне было не по чему. В остальное время, заполненное тьмой и болью фоновой, я просто висел, опираясь кое-как на цепи, а мозг как безумный все крутил и крутил в голове кино моих последних лет жизни в надежде найти там ответ на главный вопрос.

Но его не было! Не было! Не было!!!

В последний раз палач не приходил очень долго.

Так долго, что я захотел пить, губы пересохли под кровавой коркой. Дыхание вырывалось со свистом из отбитых легких. Думал собрать воду с полу голой ступней и облизать ее, но стоило согнуться, что-то в моем теле вонзилось в мягкое, и я взвыл и оставил эти попытки.

Неизвестность была хуже всего.

Останусь ли я жить? Ответят ли мне? Вернуться ли ко мне вообще? Потому что с последнего визита время тянулось медленно и я в страхе и унижении своем уже начал желать даже новой боли, только не того, чтобы меня тут забыли.

Когда хлопнула дверь вдалеке, я прошел последний рубеж своего отчаяния.

Я заплакал.

Свет ударил мне в лицо, демонстрируя то, как низко я пал. Лучше бы я сдох.

— Пожалуйста… Пожалуйста… просто один ответ. Один ответ. За что? Я раскаюсь во всем, в чем захочешь, только скажи мне, скажи, прошу, умоляю!

Из темноты за прожектором раздался смешок. Сухой, короткий.

Холод охватил меня мгновенно и неумолимо.

По этому смешку можно было многое сказать о человеке.

Например о том, что он полностью чужд жалости.

Бессердечен. Неумолим.

Безжалостен до крайней степени.

Как, где меня угораздило так вляпаться?!

Во что?!!!

Свет погас. Шаги стали удаляться.

— НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!! — Заорал я сквозь обжигающую боль в легких. — Нет! Стой! Что угодно! Что угодно вообще! Что захочешь! Чего ты добиваешься?..

Шаги остановились.

Вернулись.

Приблизились ко мне вплотную.

Я слышал дыхание этого человека.

Дикие инстинкты, оставшиеся от предков вопили, чтобы я бежал. Но бежать было некуда.

От дыхания веяло смертью. Но лучше мне уже было умереть.

В этот момент перед моим лицом щелкнул кремень и загорелся маленький огонек зажигалки, впервые освещая лицо моего тюремщика.

Это был… Андрей.

— Хочешь знать, чего я добиваюсь, Глебушка?

Он ухмыльнулся и прикурил сигарету.

Зажигалка погасла, оставив только крошечный тлеющий огонек в полной темноте.

***

Дым от сигареты Андрея ворвался в легкие раскаленным вихрем, когда я резко втянул воздух окровавленным ртом. Хотел закашляться, но это была непозволительная роскошь в моем состоянии. Иногда кашель может и убить, если делать это, вытянувшись на цепи в сыром подвале с легкими, проткнутыми ребром.

— Сссссссссука… — прошипел я сквозь зубы и, едва собрав кровавой слюны, плюнул ему в лицо.

Ответ прилетел незамедлительно. В печень. А потом по зубам. Рот наполнился кровью, но я на этот раз благоразумно ее сглотнул.

— Это все, что ты хотел сказать? — Издевательски ухмыляясь, спросил Андрей. — А так кричал, так плакал, что хочешь знать ответ! Вот, пожалуйста, ты в одном шаге от него и куда что девалось? Тебе важнее высказать, что я нехороший человек…

— Крыса ты, а не человек! — Выплюнул я ему в лицо.

— Я крыса? — Андрей затянулся сигаретой и огонек осветил адским светом его жесткое лицо, искаженное ухмылкой. — А ты считаешь, что ты человек?

Он вынул сигарету изо рта и прижал горящим концом к моей шее. Жгучая боль была ерундовой сама по себе, но она коротила нервы и ощущалась как нечто совсем новое, неизведанный оттенок, добавившийся к полыхающей внутри меня симфонии.

Я взвыл, не сумев пережить еще и ее.

— Ч-ч-человек…

— Нет, Глебушка… — Андрей щелкнул зажигалкой, закуривая новую сигарету вместо потухшей. — Ты урод и мудак. И я буду продолжать, пока ты это не поймешь.

— С хера ли… За что?

— За то, что ты мудак… — спокойно и даже как-то терпеливо объяснил Андрей.

Выдохнул дым мне в лицо, засмеялся, глядя как я пытаюсь выкашлять его, чтобы не тревожить ребра и отошел.

В этот момент снова вспыхнул прожектор. Теперь не было нужды в том, чтобы скрываться за ярким светом, но он ассоциировался у меня с невыносимой болью, и это работало. Все мышцы разом напряглись и заболели в предчувствии новых мучений.

И они не замедлили начаться.

На этот раз у него в руке была бейсбольная бита. Я боялся этого. Резиновая дубинка хороша, но она для того, чтобы приносить боль, не калеча. Андрей явно хотел сделать меня инвалидом или вовсе добить.

Он врубил заодно и струю воды, ударившую мне точно в пах. Я взвыл от волнами разошедшейся по телу боли, попытался ускользнуть, вставая на цыпочки и опускаясь, но тогда вода била в живот, что было не лучше. И под аккомпанемент моего танца боли, Андрей начал свой танец.

Танец хренова садиста! Тварь! Я знал, что здоровые люди не идут в дантисты! Я знал, что он делал со своей женой, когда только познакомился с ней. И что он делал со своими врагами я знал тоже. Мне хотя бы не приходилось глотать дерьмо в сельском сортире и выковыривать из жопы шипастый дилдо.

Можно ли сказать, что он жалел меня?

Я выл при каждом ударе, давно потеряв человеческое достоинство и всякую гордость. Выл, когда боль прокатывалась шипастыми танковыми гусеницами по всему телу. Выл, когда он делал паузу, закуривал, а потом возвращался, гася сигарету о какую-нибудь часть моего тела.

— Что ты хочешь, урод, что хочешь от меня? — Шипел я беззубым ртом.

— Чтобы ты, гондон, всю свою жизнь переосмыслил, — неожиданно спокойно ответил он, выключив воду. — И вспомнил, что в ней главное.

Облегчение от прерванной пытки было так велико, что само по себе являлось пыткой. Обреченные нервы забыли, что это такое: не болеть.

— Что? ЧТО ГЛАВНОЕ?! — Я бы орал, если бы было чем. Но в душе я орал.

— Вспомнишь — поговорим.

Андрей снова подошел ко мне, щурясь в свете невыключенного прожектора, вновь потушил об меня сигарету и постоял, любуясь моим лицом, превращенным в котлету.

— Хрррррр… — только и выдавил я из себя. Что за блядские загадки? Что за загадки, сука?!

— Надо в следующий раз горелку принести… — задумчиво сказал мой бывший друг, развернулся и, уходя, вырубил прожектор, погружая меня в ожидающую тьму.

Парализующий ужас от его последних слов поднимался по всему телу леденящей волной и взрывался в голове раскалывающим шумом. Перед глазами плыли круги и впервые за все это время я настолько всей душой пожелал сдохнуть, что сердце скакнуло, сбившись с ритма и чуть не остановившись.

— Нет… — шепнул я сам себе. — Выживу. Убью гада.

За шумом я едва ли слышал открывшуюся дверь подвала. Но она не спешила хлопать, словно там, рядом с ней, кто-то колебался, держа ее приоткрытой.

А потом мне послышался голос. Высокий, женский…

У меня, кажется, начинался бред от холодной воды, сотрясений и перекрученных нервов. Потому что не могло там быть Марьки. Не могло никак.

Но в сердце что-то кольнуло. Острое и щемящее, своей новой болью не похожее на прежнюю боль. Эта была — целительной. Если бы ангел пришел ко мне с пылающим мечом и отрубил мне голову, мне бы стало легче от такой боли.

Вот такая она была. Всего один намек на нее.

Господи, дай мне такого бреда.

Дверь хлопнула, и морок растаял. В подвале стояла ватная тяжелая тишина.

***

Марианна

Андрей вышел из подвала, поднялся по лестнице, и я успела его поймать.

Раньше я бы ни за что не почувствовала, что что-то не так, но в последнее время у меня обострилось обоняние.

Из-за беременности.

Я никак не могла поверить в это. У меня будет малыш, живой, здоровый малыш. Никакие Глебовы развлечения не повредили ни мне, ни малышу! А то, что болел живот, такое бывает в самом начале, когда малышка еще только обустраивается. Так мне сказала очень милая, улыбчивая доктор, к которой я пришла. Как я и думала, меня в клинике вспомнили, а когда я сказала, что наверное беременна, сразу заквохтали и утащили в другое крыло, где за витражными дверями все было желто-розовым, заставленным цветами, повсюду стояли мягкие диванчики и высокие анатомические стульчики.

И даже кабинет гинеколога был не похож на врачебный, а такой уютный, словно я чаю попить зашла. А кресло розовым!

Я попросила ничего не говорить пока Глебу, шепотом добавив, что хочу сама ему сделать сюрприз! И девочки-администраторы засмеялись, закивали и даже рассказали, где можно купить маленькие пинеточки. Ведь можно купить их и положить в коробочку как для обручального кольца и вручить будущему отцу.

Это было так мило… Что я расплакалась.

Они бросились давать мне платочки и поздравлять, а я плакала от того, что у меня такого никогда не будет. Никогда я не смогу сказать чудовищу с лицом Глеба, что у меня для него сюрприз и достать коробочку.

И чтобы он удивлялся и не понимал. А потом открыл ее и как понял!

Вот чего я хотела.

Но спасибо им всем за то, что пообещали не сообщать Глебу и не делать никаких записей, которые могли бы ему передать. А те процедуры, что не входили в страховку, просто назвали по-другому, чтобы не пришлось снимать с депозита деньги, о чем бы ему пришла смс.

Все проверили, все! И УЗИ сделали, и так посмотрели, и анализы быстро-быстро, все!

Я смущалась, но мне важно было точно узнать, что малышка в безопасности. Поэтому я краснела, намеками говорила, но все-таки донесла до доктора, что у нас был… грубый секс. Очень грубый. Прямо вот…

Она успокоила меня. У меня идеальное здоровье, сказала, только я худая очень, поэтому прописала мне много витаминов и усиленное питание.

И прямо у дверей я столкнулась с Лизой! С женой Андрея, которую мы видели в его стоматологической клинике.

Я бы ни за что ее не узнала, потому что видела мельком и глубоко беременную. Узнала меня она!

Закричала, полезла обниматься и поздравлять. Зачем еще ходят в это отделение? Она вот пришла на послеродовой осмотр. А с малышом остался в машине Андрей. Он тоже будет рад!

«Что ж теперь, мне Андрея неделю домой не ждать?» — спросила она меня.

Я спросила, почему, а она, конечно, сказала, что они с Глебом на радостях будут бухать точно не меньше недели.

Наверное, у меня было странное лицо. Потому что она вдруг перестала смеяться и радоваться и посмотрела на меня пристально. И тревожно спросила: «Мари, ты ведь не собираешься делать аборт?»

Я даже вскрикнула от такого ужаса!

Но она не выпустила меня.

Увела на диван под окном и не отпускала, пока не заставила рассказать все. Вообще все.

С самого начала, как моя мама продала меня и до самого конца. До стыдного конца про то, как он трахал меня кулаком. И про то, что его бывшая жена — моя мать.

Эта девушка умела вытаскивать правду, да так, что я не постеснялась рассказать ей то, что постеснялась доктору. Она принимала все так, как будто в этом не было ничего особенного. Даже засмеялась на мое смущение и пообещала как-нибудь поделиться кое-чем, но не сейчас.

Я попросила не рассказывать ее мужу. И не говорить, что я беременна.

Она-то догадалась сразу… а он расскажет Глебу… и страшно представить, что будет.

— Не волнуйся, — сказала тогда Лиза. — Я знаю, какую часть ему рассказать. Пойдем. Ты поедешь с нами.

И так спокойно она это сказала, что я пошла за ней, не беспокоясь.

Что поделать, если я дурочка, которая до сих пор верит людям. Но, наверное, впервые я не ошиблась.

Или ошиблась? Не знаю пока!

По пути мы забрали Егорку из детской комнаты при клинике, где его так хорошо развлекали, что он даже заревел, так не хотел уходить.

И в дверях столкнулись с Андреем. Он держал младенца на руках и был очень сердит.

— Женщина! — Начал он, обращаясь к Лизе. — Где тебя носит? Из тебя второго ребенка выковыривали? Давай сразу уже парня, чтоб два раза не вставать!

— Тебе не нравится наша дочь? — Прошипела Лиза, мгновенно заводясь и неизвестно, чем бы все кончилось, но тут Андрей увидел меня с Егором на руках и тут же замолк.

— Так… — сказал он. — Тааааааак…

И мы поехали к ним домой, где Лиза за закрытыми дверями ему все рассказала.

А дальше… дальше он все сделал по-своему. И так страшно, что мне было сразу не по себе.

Когда он стал подниматься из подвала, где держал Глеба, пахнущим железом и гнилью, мне стало по-настоящему страшно…

Сегодня на нем была белая футболка вместо обычной черной, и я увидела на ней капли крови…

— Не надо, Андрей! — Попросила я его. — Не надо больше!

Он ухмыльнулся и захлопнул за собой дверь, запирая на два замка и убирая ключи в карман.

— Знаешь, Лизка тоже любила меня просить. «Не надо, не надо»… — глаза его подернулись дымкой воспоминаний. — Надо, Марьяш. Поверь мне, я знаю, что делаю. Ему все только на пользу.

Я стояла у двери в подвал, не решаясь отойти. Андрей не знал, что я приходила сюда ночью. Захотелось пить, и я еле нашла в этом доме кухню, заплутав в коридорах, подсвечивая себе телефоном. Моя комната была в пустой части дома, максимально далеко от спальни хозяев и детской, но крик маленькой Олюшки до меня не доносился, а вот крики Лизы… ох.

В первый раз я ужасно испугалась, даже бросилась туда, чтобы спасти ее, хоть и не знала как. Но уже совсем рядом услышала, как крик переходит в такой животный, полный блаженства стон, что у меня вся кожа от стыда заполыхала.

Тогда я пошла на кухню и пила воду, глядя на дверь, за которой держали моего мучителя, дикого зверя под маской человека, которого я…

Нет, нельзя любить мертвецов. А тот Глеб был мертв. И нельзя любить зверей.

Но что-то тянуло меня сюда ночь за ночью. Просто постоять, касаясь ладонью шершавого дерева. И снова идти спать.

Андрей поймал мой взгляд.

— Хочешь на него посмотреть? Правда, зрелище не для больных и беременных.

Я непроизвольно шагнула назад, положив руку на живот. Он это заметил.

— Оооооо! Да ты… Глеб знает?

Я помотала головой.

— А Лизке сказала?

Кивнула, удивляясь, что она упустила в своем рассказе мужу самую главную деталь.

— Вот партизанка… — пробормотал Андрей. — Это многое меняет. Ну? Пойдешь?

Я колебалась меньше секунды.

— Да!

— Добре… — он полез за ключами. — Только погоди немножко, я его из шланга ополосну, чтобы не так страшно выглядел… И вот еще что!

Андрей вернулся на кухню и достал из ящика свечу. Щелкнул зажигалкой и вручил мне живой огонь.

— Зачем?.. — Почему-то испугалась я.

— Ну, свет не хочу включать, в полумраке там особо не разглядишь ничего… — туманно ответил он, первым спускаясь по лестнице. — Давай руку, не упади, а то не дай бог что.

Спускаться вниз было страшно. Длинные черные тени от свечи метались по стенам, пахло влажным бетоном и железом, все сильнее с каждым шагом. А внизу раздавались непонятные звуки. Что-то бряцало, вздыхало, скрипело.

Сойдя с последней ступени я замерла.

Андрей придержал меня, жестом попросив остановиться и ушел вперед в темноте. Где-то там вдали зажегся фонарик, зашумела вода и раздался мучительный стон.

Я вздрогнула, узнав голос Глеба.

— У тебя посетители, крысюк! — Такого злого и холодного тона у Андрея я еще не слышала. С женой он то ворковал, то рычал на нее, но в рыке этом скрывалось непристойное вожделение и предвкушение. Ко мне относился с глубокой жалостью и подчеркнутым сочувствием.

К тому, кто говорил таким тоном, я бы не подошла никогда в жизни. Сбежала бы через окно прямо из клиники.

— Идем… — Андрей вернулся, потушив фонарик.

Боязно было вновь подойти к Глебу, хоть Андрей и сказал, что он надежно привязан. Я тогда до конца не поняла. Сейчас я боялась, что он снова взбеленится, но все равно пошла.

С каждым шагом мне открывалась все более жуткая картина.

Когда я полностью увидела Глеба, я не выдержала.

Рыдания вырвались из груди сами собой, я просто не сумела справиться с ними. Отвернулась и наткнулась на Андрея. Он обнял меня за плечи, поглаживая их.

— Не плачь, не плачь… — в голосе была непривычная мягкость. — Ну же, Марьяш. Не убивайся ты так, это только выглядит страшно. У меня есть отличный челюстно-лицевой хирург. И пластический тоже есть. И травматолог. Соберем его обратно, будет как новенький. Только говорить немного невнятно и в темноте хуже видеть. Ну и марафоны бегать тоже уже не его. Зато он нюхает и слышит хорошо, а, Марь?

Что-то звякнуло. Я со страхом обернулась на висящего на цепях Глеба. Наручники содрали с его запястий не только кожу, но и мясо. Он как будто только очнулся, только увидел нас.

— Марька… — прохрипел он. Даже скорее промычал сорванным до сиплости голосом. — Я думал… мне глючит…

Я промолчала, не зная, что сказать. Андрей спокойно стоял позади меня. Глеб щурился на свет свечи.

— Ты такая красивая… как Мадонна. Тоже хочешь меня побить? Попроси… у Андрюхи чего полегче. У него плетка есть… с шипами, я видел.

Я испуганно обернулась к Андрею, не понимая, что он несет.

— Есть, — спокойно подтвердил он. — Хочешь?

— Нет! — Вскрикнула я.

— Ну как хочешь, — он сложил руки на груди. — У меня были другие планы, но раз он напомнил, действительно, плетка неплохой вариант.

Я сделала небольшой шажочек к Глебу, но он пошевелился, поднимая голову, и я попятилась, отходя дальше и дальше. Так, чтобы свет свечи едва доставал до него.

Меня подташнивало. Но страх ушел.

Пришла… жалость.

Он делал со мной страшные вещи, но вот она я. Цела и невредима, и мой… наш малыш тоже в полном порядке. А он не может даже стоять прямо.

Я положила ладонь на живот. Мне совсем не хотелось крови Глеба. Просто я боялась, что он причинит мне вред. А если нет, то…

— Зря… — прохрипел Глеб. — А ты бы меня убила, если бы я попросил?

— У меня будет ребенок! — Вдруг выпалила я.

Сама от себя не ожидала.

Просто… как будто что-то толкнуло изнутри. Может быть, сам ребенок и толкнул. Хотя толкаться ему рано, но он так… морально.

— Что?!. — Глеб вдруг обрел громкий и сильный голос и даже встал как-то ровнее.

— Твой ребенок, Глеб.

— ЧТО?!!!

Он зарычал так, что, кажется, содрогнулись стены. Вскинул голову, уставившись налитыми кровью глазами на меня. Выпрямился, сделал шаг вперед, другой, хотя видно было, что они причиняют ему боль. Я попятилась.

Стоящий рядом Андрей завел руку за спину.

— Мааааааааррррррькааааа! — Взревел Глеб, натягивая наручники, прикрепленные к цепям так сильно, что они прорезали сильнее его окровавленные руки. — Моя!

Он бушевал как безумный монстр, кидался и кидался, пытаясь сорваться с цепей, и за звоном, его криками, мы не услышали треска, с которым поддалось сначала одно вделанное в бетонную стену кольцо, потом второе! Он просто рванулся изо всех сил, страшно оскалившись, и металл с камнем не выдержали его напора, его стремления, выпустили цепь, разлетевшись осколками и Глеб шагнул ко мне.

Андрей отскочил, выхватывая из-за спины пистолет.

Крикнул:

— Отойди от нее! — Целясь ему в голову.

Но Глеб сделал еще шаг или два и рухнул на колени прямо передо мной.

— Да стреляй, мудак… — прохрипел он уже совсем тихо. — Моя девочка…

Он сгорбился, согнулся и обнял мои колени, ткнувшись в них лбом.

— Умоляю тебя… — проговорил он. — Умоляю, прости меня!

— Глеб… — я держалась за свечу как за последнюю надежду.

Андрей сместился так, чтобы держать его на прицеле и не попасть в меня. Но… я не видела, что Глеб хочет причинить мне вред.

— Или нет, не прощай, если не хочешь… — он поднял голову, и я содрогнулась, увидев, как по опухшему окровавленному лицу, совсем не похожего на прежнего красавчика Глеба, струятся слезы. — Только не избавляйся от моего ребенка, умоляю!

— Я и не собиралась…

Жесткие волосы под моими пальцами остро напомнили мне о тех недолгих счастливых неделях, когда мне было так спокойно под его волчьим взглядом. Когда я думала, что плохое позади.

Андрей, видимо, тоже решил, что Глеб безопасен и отошел, убирая пистолет обратно за пояс под футболкой на спине. Подошел к стене, потрогал те места, куда крепились кольца цепей, так и волочившихся сейчас за Глебом.

Задумчиво посмотрел на них с одной стороны, с другой. Подобрал горсть осколков бетона, вырванных из стены, цокнул языком.

— Ладно… — он выбросил их и отряхнул руки. — Надеюсь, этого хватило.

Глеб выдохнул, как-то обмяк и вдруг тяжело, словно мешок картошки, свалился на бок, лишившись сознания.