Глава 2. Идти к Горынычу или нет?

Перекинув сумку через плечо, я легко забралась в седло. Сил и здоровья во мне было столько, что любой мужик позавидовал бы. Отродясь не помню, чтобы болела.

Я махнула Петру, чтобы отошел. Ударив Сивку по бокам пятками, направила его к воротам. Куры кинулись врассыпную. За околицей дала коню волю: солнце клонилось к земле, а мне еще в Выселки.

Домой возвращалась затемно. Уставшая, я сидела в седле мешком. Сонно перебирала мысли и воспоминания, чередуя их, словно цветные бусины на нитке. Хорошо, что Сивка знал дорогу и леса не боялся.

Сегодняшний разговор с Матреной всколыхнул во мне обиду. Ведь всем я хороша: лицом приятна, голос звонкий, смех заразный, талантами не обделена, а поди ж ты, никому не приглянулась.

В Выселках не выдержала, спросила у деда Хомы, которому привезла настойку от кашля, почему меня стороной обходят? Нет–нет вызывают же меня к занедужившим путникам, и не всякий из них женат. Но ни один, выздоровев, ко мне в гости не наведался.

Я была удручена ответом старика.

– Что бабка твоя, что ты – ведьмы. Дар обыкновенному человеку не дается.

Я на слова старика аж задохнулась от негодования.

– Совсем стыд потерял! Какая я тебе ведьма? Кто видел от меня зло? Я же только пользу приношу! – я потрясла бутылочкой перед его носом, но дед ловко ее выхватил.

– Просто не испортил никто, – он хлебнул моей настойки прямо из горлышка. – А как встретится тебе лихой человек, измучает всю, тут ведьмино естество и откроется.

– Дурак ты, дед Хома, – не сдержалась я. – Просто я одна на пять деревень грамотная, поэтому вы, мужики, боитесь рядом со мной глупыми показаться. Вот сколько ты за всю жизнь книг прочел? Ладно, не прочел, в руках держал. Хоть к одной интерес проявил, чтобы картинки посмотреть? Только и знал, что на пригорке лежать, соломинку жевать да одним глазом за стадом посматривать. Знал же, что волки не нападут. Бабушка моя постаралась обереги на каждую вашу овцу навесить. До сих пор те обереги работают. А теперь такая благодарность?

Дед сделал вид, что закашлялся, но подавился собственной слюной и зашелся на самом деле. Я щелкнула пальцами, чтобы приступ снять. Да, колдовать умею. Но не буду же я рядом с Хомой постоянно пальцами щелкать, чтобы он дышал без сипения? У меня других забот полно.

– Я же сказал, ведьма, – кинул мне в спину старик и смачно сплюнул.

Целую неделю я размышляла над словами Матрены и деда Хомы. Идти или не идти к Черной горе? Что нести Змею, чтобы подобрал жениха получше? Сразу обозначить, что меня считают ведьмой или скрыть?

Я сама никогда не задумывалась, почему кому–то колдовской дар даден, а кому–то нет. Бабушка ни разу не упомянула, что мы ведьмы, а ей обидных слов никто в лицо не бросал.

– Ей бросишь, – произнесла я вслух, помешивая в кипящем котле бинты. – Так холодно посмотрит, что потом долго будешь деревянному идолу поклоны бить, чтобы лихо отвел.

Вздохнув, я понесла во двор ушат, чтобы выполоскать в заводи первую партию порванной на длинные лоскуты ткани. Мой домик стоял у небольшой речки, что спускалась с гор, высящихся за лесом. Вода все еще была ледяной, хотя весеннее солнце вовсю припекало. Отжав бинты, понесла ушат к веревке. Делала привычную работу, не задумываясь, поэтому голова была свободна для размышлений.

Если Горыныч так ловко устроил судьбу сестер, значит, имеет опыт и в людях хорошо разбирается. Нет, не стоит от него свою силу скрывать. У Змея тоже есть колдовской дар, должен понять, кто мне нужен.

Уже к ночи, подоив корову и вскипятив молоко, я посмотрела свои записи. Выбрав свободный день, назначила на него поход в Черные горы. Осталось только найти, чем подкупить Змея.

Местные жители рассчитывались со мной в основном тем, что вырастили в поле или сделали собственными руками. То домотканым отрезом одарят, то мешок картошки на коня взгромоздят, то горшочек с медом в седельную сумку сунут. Я в лесу жила, здесь особо огород не разобьешь, поэтому всякому полезному добру была рада.

Деньги у меня водились, но было их немного. Несолидно с полупустым кошельком за мужем идти. Оставалась надежда на сундук, в котором бабушка хранила свои сокровища. Я покосилась на него, но решила в темноте не распахивать. Встанет солнышко, тогда и определюсь.

Утром, закончив дела по хозяйству, которое у меня было немалым – одних несушек дюжина, я нашла время заглянуть в сундук. Здесь хранились вещи, непригодные для быта, и я принялась перебирать их. Хоть знала каждую наизусть, все равно надеялась найти подходящее для подношения Горынычу.

Треснутое зеркало в красивой оправе я отложила в сторону. Бабуля так и не собралась в город, чтобы заменить посеребренное стекло. А выбросить дорогую вещь было жалко. Клубочки шерстяных ниток, недовязанный платок, спицы и крючки – все это тоже рука не поднималась раздать. Может, и пригодились бы мастерицам, но все нитки оказались разного цвета и толщины. Разве что на носки пустить. Сама я способностями к вязанию не отличалась, хотя бабушка пыталась обучить.

«Ой, девка, упустишь ты свое счастье, если все мои клубочки не распутаешь!» – говаривала она, суя мне в руки спицы. А ведь бабка в последний раз незадолго до смерти пыталась меня вразумить. А я, глупая, твердила, что меня и без умения вязать замуж возьмут.

Однако, не взяли. М–да.

Вышивку кое–как осилила и то только потому, что училась вплетать в нее заговор. На здоровье, на счастливую жизнь. Стежки у меня получились неровными, узелки большими, и бабушка опасалась, что у носящего рубашку с моей вышивкой все пойдет сикось–накось. Рубах, в основном мужских, целая стопка в сундуке обнаружилась, хотя я была уверена, что бабушка порвала их на бинты.

Вздохнув, я вытащила шкатулку с нехитрыми «сокровищами». За ними–то я и полезла. Бусы из жемчуга, потускневшие от времени, малахитовые серьги со сломанной дужкой, колечки разные, что на мои пухлые пальцы не лезли. С кольцами в город бы смотаться, да на деньги поменять (стыдно такие потертые Горынычу предлагать), но не с моей удачей. Я и до коня дойти не успею, как кошель срежут. Кричи потом с выпученными глазами: «Держи вора!»

Поняв, что платить Змею нечем, а захудалого мужика в мужья не хочется, я с печалью принялась складывать «богатство» назад. Один из клубочков из рук вывалился и покатился к двери. Я с досады плюнула. Теперь придется сматывать. Еще больше расстроилась, когда увидела, что он доскакал до реки. Пока дошла, клубок с горочки в воду плюхнулся. Еще и сушить придется.

– Да чтоб тебя! – в сердцах воскликнула я, когда его понесло течением. Дернула за нитку, но только еще больше распустила.

В итоге клубок все равно поймала: застрял в ветвях склонившегося над водой дерева.

Возвращалась домой мокрая и злая. Чуни потеряла в реке. И чего прыгнула в стремнину? Пусть бы унесло этот клубок куда подальше, раз в сундуке не лежалось. Теперь сушить придется. Я сжала его, чтобы избавиться от воды, но почувствовала под пальцами что–то жесткое.

Удивившись, принялась разматывать. Когда в руку вывалилась золотая монета, я посмотрела на нее оторопело. Не с наших она была земель. Наши поменьше и потоньше, и изображен на них государь–батюшка, а тут три скрещенных меча. Попробовала на зуб и убедилась, что не гнется. Значит, настоящая.

– Спасибо, бабушка, – прошептала я и поспешила в дом переодеться. Ветер холодил прилипшую к телу одежду, но я улыбалась. Теперь мне был с чем идти к Горынычу.

С нетерпением дождавшись назначенного дня, я вышла из дома затемно. Взяла с собой бабушкин посох, волосы собрала в дулю, сверху повязала платок. Хоть и весна, а в горах еще холодно. На вершинах лежал снег.

По лесу идти было легко. Все здесь родное и знакомое. Птицы щебетали над головой, в кустах прыгали зайцы, на подступах к горам мелькнула пара волков. Самка была на сносях. Брачные игры у серых хищников месяц как миновали, но приятно было посмотреть, как самец бережет свою подругу.

Пробуждение жизни после долгой зимы и во мне разогнало кровь. Хотелось душевного тепла. И чего уж скрывать, мужского внимания. Чтобы сильная рука прошлась по гладкому телу, а поцелуй случился не только в уста. Заныла от желания грудь и сделалось жарко. То ли от сладких мыслей, то ли от быстрой ходьбы.

Чуть ли не к полудню я добралась до Черной горы. И куда дальше идти? Подняв голову вверх, полюбовалось, как черный гранит блестит под лучами солнца. Словно и не скалы вовсе, а горсть драгоценных камней.

Но глаз уловил, что одно место в этом нагромождении камней выглядело тусклым. Словно обожженным, а потому не могущим сверкать. До меня дошло, что мне следует лезть туда. Горыныч пламенем горазд опалять, а потому место его обитания похоже на печной свод.

Оценив, где склон более пологий, направилась к нему. Взбиралась долго, не раз рискуя сорваться. Однажды даже с жизнью попрощалась, но помог бабушкин посох, чей согнутый конец уцепился за деревце. Страшно было подумать, как я буду спускаться с этой кручи и тащить за собой обмененного на золотую монету жениха.

Мучил еще один вопрос, а не сбежит ли мужик, почуяв волю. Эх, надо было поговорить с Петром и Андроном и у них поинтересоваться, что их держит рядом с сестрами. Может, так намыкались, что нет в мыслях возвращения на родину? А что? Бабы при большом доме, хозяйство имеется, кровать мягкая и теплая. Зачем иную долю искать?

Или их держит колдовство Горыныча? Он же должен дать гарантии, что деньги не напрасно уплачены?

Ой, а вдруг мужик и статен и красив, а в хозяйстве непригодный? Как тогда быть? Возврат или обмен возможен? Надо бы все эти вопросы задать до того, как мы со Горынычем по рукам ударим.

Меня передернуло, когда я представила, как трехглавый змей меня по руке бьет. Вот тогда в очередной раз чуть не сорвалась.

Пока добралась, с меня семь потов сошло. Выдохнула, когда ступила на ровную площадку, где моему взору открылся пещерный зев. Думала, здесь дурно пахнет и всюду валяются обглоданные гости, все же к Змею пришла, но нет. Чисто, пустынно и ветрено. Я подставила ветру лицо и раскинула руки, чтобы остудил разгоряченное тело.

Так и не дождавшись появления хозяина из пещеры (а учуять мой дух уже должен был), я догадалась, что Змея нет дома. Небось, опять за добычей полетел. Нехорошо заходить в гости без разрешения, поэтому я решила для начала освоиться на месте. Подошла к краю утеса, посмотрела вдаль и… перестала дышать от открывшейся красоты.