Глава 19

Второй день Бартенев метался по Костроме в поисках нотариуса Фокина и его человека, которого назвали ему как Ефима Сяпина. Найти не смог ни в присутствии, ни на казенной квартире, где расположился на житье овдовевший помощник. Везде говорили одно и то же: не знаем, не ведаем. Разозлившись, Бартенев припугнул приятеля Фокина боевой волшбой, и тот признался, что они в Ярославле по важному и секретному делу об огромном наследстве. Услышав сие, Алексей отправил десяток проверенных людей за нотариусом, а сам поехал искать письмо, впрочем, больших надежд не питал, помня, что Сяпин носил его при себе, пряча за пазухой.

Употребив все свое влияние и связи, Бартенев получил разрешение на обыск, обшарил столы и шкафы Фокина и в присутствии, и в его доме в Рахманцевом переулке. Он нашел груды писем, да ни одно из них не было посланием почившего отца. В отчаянии разбил окно, но опомнился, дал денег испуганной служанке, наказав все прибрать, и вышел вон.

На улице сердито пнул сапогом сугроб, сел в седло и погнал Яшку по улице. Мчался не потому что спешил, а оттого, что не знал куда ехать: старался унять злобу, какая пышно взрастала на бессилии и безнадежности. На Русиной улице опомнился и повернул коня к дому старого друга отца, подумав, что тот может знать о письме, да застал лишь камердинера, какой и поведал ему, что хозяин уж который месяц в беспамятстве и никого не узнает по старости лет.

В сумерках, что злили Бартенева своей морозной прозрачностью и нарядностью, поехал домой. Дорогой увидал лавку, да и направил к ней уставшего Яшку.

– Есть кто? – спросил злобно.

– Милостивый государь, доброго вечерочка, – навстречу выпорхнула толстушка, одетая по последней моде. – Чего изволите?

– Белую дамскую рубаху. Самую дорогую, – проворчал, разглядывая груды шелка и лент.

– Сию минуточку, – проворковала модница. – На девицу или на мадам? Она, к примеру, как я или малютка?

– Маленькая, – вздохнул Бартенев, устало присел на диванчик и стянул шапку. – Чуть ниже вас и тоненькая. Найдите что-то из готового, но самое красивое.

– Непременно! – лавочница, несмотря на полноту двигалась легко. – Тут у нас все для стройненьких. Вот, посмотрите, и рукава со сборками, и шелк наилучший. Видите, как блестит? Портниха добавила лент на ворот, и теперь все такое покупают. Модно, сударь.

Бартенев бросил взгляд на рубаху, думая о том, что выбирает саван для любимой. От этих мыслей взъярился:

– Беру, – сказал гневно, напугав толстуху.

– Сию минуточку, – пролепетала лавочница и принялась торопливо заворачивать рубаху. – Извольте.

Бартенев щедро заплатил и вышел, спрятав сверток за пазуху, подивившись его легкости и тонкости. На улице тоскливо огляделся, но скрепился, собрался и снова помчался разыскивать тех, кто мог знать и о почившем отце, и о письме.

Поздним вечером, ничего не отыскав, возвращался домой. Проезжая мимо караульного дома*, остановил Яшку, а после – метнулся к распахнутым воротам. За бешенные деньги сторговал дюжину низовых фейерверков*, чтоб устроить для Софьи огненную потеху, какую она часто поминала. Служивые долго кланялись, обещая отправить все в Щелыково нынче же в ночь.

Потеху Бартенев придумал по дороге в Кострому, отринув мысль о кольце, какое хотел купить для нее. Решил, что шутихи ей понравятся, а вот колечко может опечалить, намекнув на помолвку, какой он грозился. Понимал Алексей и то, что кольцо суть есть подарок для него самого, а хотелось порадовать только Софью, и чтоб запомнила надолго.

– Надолго, – ворчал Алексей, вторя своим мыслям. – Надолго ли? Два дня осталось. Успеют ли найти Фокина?

В передней Бартенев скинул шубу на руки Семену, ушел в свой кабинет, запер дверь, но покоя не обрел. Насилу уговорил себя ждать утра и надеяться на добрые вести. Промаялся ночь, ворочаясь с боку на бок на жестком диване и ругаясь на верного Сёмку, что скулил под дверью, уговаривая хозяина пойти в мягкую постель на белые простыни.

Утро не стало добрым: вопреки ожиданиям, новостей не случилось. Бартенев послал еще десяток людей на поиски Фокина, щедро насыпав золота и повелев привезти письмо в Кутузовскую усадьбу. Затем собрался и уехал в Щелыково.

Гнал Яшку, торопился, не глядя на заметенные снегом дороги и вьюгу, какая собралась, да поленилась начаться: ветер поднялся, взвихрил снежную крошку, но быстро утих. У постоялого двора Соболькова Бартенев лишь попросил горячего сбитня, какого проглотил быстро, не разобрав вкуса. Потом долго мучил хозяина, наказывая встретить посыльного с письмом из Костромы, буде он приедет, и дать ему самых быстрых лошадей.

Сделав все возможное, Бартенев забрался в седло и поехал к усадьбе. Опять гнал, опять смотрел вперед себя, не отвлекаясь на искристые сугробы и елки в пушистых снежных уборах. До поворота доехал быстро, но придержал коня: аккурат к защитному пологу катился возок, а в нем сидели четверо, в одном из которых признал Алексей опекуна барышни, Михаила Ильича Глинского.

В тот миг увидал Бартенев вдалеке другой возок, каким правил Герасим, а в нем – Софью. Алексей хоть и был в смутных мыслях, обрадовался, что дитя, зная, что явилась встречать его, как и было уговорено. Знал как-то, что приехала не только за добрыми вестями, но и чтоб быстрей увидеться.

– Софья! – закричал Глинский и бросился было навстречу к ней, да стукнулся о защитный полог. – Софьюшка, синичка моя!

– Дядюшка? – барышня сошла с возка и опасливо приблизилась к опекуну; Бартенев видел горестный ее взгляд и недоверчивость, какая ясно читалась на ее прелестном личике.

– Синичка, детонька моя, – Глинский стянул шапку с головы и повалился на коленки. – Прости меня, прости!

– Михайла Ильич... – Софья бросилась к дядьке и упала на колена с другой стороны полога, прижав ладошку к прозрачной его поверхности, будто к оконному стеклу. – Дядюшка, миленький, ну что ты, что ты...

– Синичка, – плакал Глинский, вмиг состарившись в два раза против прежнего, – знал бы, что отправляю тебя в Стужу, так не отдал бы. Детонька, хорошая моя, думал есть у нас год, а оно вон как...

– Дяденька, встань, – заплакала Софья. – Встань, озябнешь.

– Пусть замерзну, пусть! – Глинский взвыл. – Мог бы, вместо тебя пошел! Мне б еще времени, хоть малую толику! Я б нашел другую какую, а тебя б отдал за Андрейку. Синичка, не знал я, что Стужа так близко. Обманули меня Кутузовы, обманули! Заговорили, навтолкали в уши, что в гости зовут, чтоб ты попривыкла, чтоб другим годом не боялась. Сонюшка, это мне наказание за то, что сам хотел их облапошить. А за тебя всю жизнь буду молиться. Кто ж дите свое любимое отдает? Это ж как сердце себе вырвать.

– Дяденька, хороший мой, не плачь. Не твоя вина, не твоя! Зла не держу, верь мне. Миленький мой, голубчик, тебя отцом почитала, так разве могу я обижаться. Как я рада, что вы все приехали, как рада, – Софья улыбнулась сквозь слезы. – Думала, что отдали меня и позабыли.

– И думать такого не моги, – Глинский утирал слезы шапкой, зажатой в кулаке. – Как узнали про Стужу, сразу к тебе. Наша ты, наша, синичка Сонюшка.

– Софья, – из возка Глинских вышел молодой человек, высокий и статный, – Софья, здравствуй.

– Андрюша, братец, – барышня улыбнулась, утирая мокрые щеки. – Как я рада тебе. И Митя тут, и Любочка.

– Сонюшка... – в возке зарыдала девица. – Сестричка...

– Ну будет тебе, – другой молодой человек, какого Бартенев определил, как Дмитрия, выскочил из возка и потянул за собой сестру. – Не огорчай Софью.

Бартенев спешился и встал поодаль, не захотел мешать разговору, какой не утихал: плакали, смеялись, шептали что-то. Алексей видел перед собой семью, да крепкую и такую, в которой любят друг друга искренне и тепло. Пожалел, что о нем самом плакать будет некому, но печалиться не стал, однако, не потому, что не захотел, а оттого, что почувствовал злость; Андрей уж очень горячо смотрел на Софью, и то Бартеневу совсем не понравилось.

– Доброго дня, – поздоровался громко, прошел сквозь защитный купол и поднял барышню с колен. – Софья Андревна, замерзли?

– Алексей Петрович, и вы тут? – Глинский заторопился, начал было подниматься, да неуклюже, по стариковски. – Слыхал, вас палачом.

– Верно, Михайла Ильич. Меня, – не стал врать Бартенев.

– Знаю, что в Совете вы были против обряда, – вздохнул Глинский. – Вот судьба-то...

– Сударь, вряд ли вам стоит тут оставаться, – Андрей нахмурился. – Дайте нам время поговорить с Софьей.

– Андрэ, ну зачем ты? – барышня укоризненно покачала головой. – Алексей Петрович делает все, чтобы я выжила.

– Так ли? – Глинский с надеждой посмотрел на Бартенева. – Так ли?

– Сделаю все, что в моих силах, – Алексей ответил коротко, злобно глядя на Андрея.

– И что в ваших силах? – ярился и старший сын Глинского.

– Андрэ, голубчик, поверь, многое, – закивала Софья. – О, мон дьё, прошу тебя, не хмурься, у тебя такой грозный вид, что мне страшно.

– Софья, – Андрей мгновенно остыл, – мне нужно многое тебе сказать.

– Потом скажете, сударь, – Бартенев положил руку на плечо барышни и чуть притянул к себе. – Вечереет, а вам еще обратно ехать.

– Сонюшка, а я вот тебе духи привезла, – встряла Люба. – Твои любимые, фиалковые. Подумала, обрадуешься. А как передать-то? Полог же.

Бартенев протянул руку и забрал сестринский подарок, получив в ответ улыбки сразу двух барышень.

– Спасибо, голубушка, – Софья спрятала склянку за пазуху. – Жаль, я без подарка к тебе.

– Софья, я хотел книг захватить, да подумал, что не до них теперь, – Митя печально изогнул брови. – Молимся за тебя, сестрица. И будем молиться.

– Софьюшка, синичка моя, – снова всхлипнул Глинский, – мы тут будем, поблизости. Поживем на постоялом дворе.

– Не стоит, – в разговор влез Бартенев. – Перед обрядом все уезжают подальше. Стужу мало кто выносит даже за защитным пологом. Не рискуйте понапрасну.

– Дядюшка, – Софья вздрогнула, – поезжайте! Не нужно тут из-за меня!

– Детонька, не смогу я уехать, не смогу, – вздыхал поживший дядька. – Как оставлю? Одна ведь совсем.

– Я вовсе не одна, – Софья улыбнулась. – Со мной Алексей Петрович.

– Палач? – разозлился Андрей.

– Защитник, – барышня положила ладошку на плечо Бартенева. – Я ему верю.

– Софья, на два слова. Прошу тебя, – Андрей смотрел умоляюще.

– Что, Андрэ? – Софья потянулась на ним в сторонку, а Бартенев едва сдержался, чтобы не схватить ее и не отпускать от себя.

– Алексей Петрович, – позвал Глинский тихо, – просьба есть. Все, что пожелаете, исполню, только согласитесь.

– Слушаю, – Бартенев косился на Андрея и Софью, какие шептались сквозь полог.

– Отдайте потом ее тело. Знаю, что раньше сжигали по весне*, но то нехристи творили, не православные, – всхлипнул дядька. – Сам схороню, заупокойную...

– Михайла Ильич, рано еще об этом, – оборвал Бартенев и сжал кулаки. – Погодите ее хоронить.

– Она наивная, верит еще, что спасется. А вы-то что ж? – вздохнул Глинский. – Вам ли не знать, что от Карачуна живыми не уходят.

Бартенев скрипнул зубами от злости, понимая, что поживший чародей прав, и постарался ответить честно:

– Сделаю все, что смогу, – кивнул. – Если не выйдет, тогда уж и у меня к вам просьба. Заберите и мое тело, похороните рядом с ней.

Глинский долго смотрел на Алексея, в глазах его – мудрых и печальных – отражалось много того, что было понятно и без слов. Через малое время он кивнул и ответил:

– Сделаю, как просите. И дай вам Бог, Алексей Петрович, что не оставите синичку одну. Зачтется вам на том свете. Господи, за что ж нам все это?

– И еще одно, – Бартенев оглянулся на Герасима, что топтался у возка. – Откупную на кучера вашего. Верный человек.

– Ох ты, – Глинский полез за пахузу, – из головы вылетело. Привез откупную, хотел синичку порадовать. Так вы уж отдайте сами.

Алексей забрал грамотку:

– Михайла Ильич, послушайтесь моего совета, уезжайте, – Бартенев опять смотрел на беседующих Софью и Андрея. – Здесь помочь вы ничем не сможете, а в Костроме – да. Если мне удастся задуманное, то сразу после обряда мы поедем к город. Какими мы выйдем после встречи с Карачуном, я не знаю, но может понадобиться лекарь. Отыщите Столетова, он лучший. Дайте ему золота и отправьте в день обряда в мой городской дом. Пусть ждет.

– Все сделаю, – кивнул Глинский. – Молиться стану. И вот еще, дайте нам хоть малое время, чтоб проститься с синичкой.

– Не говорите ей прощальных слов, – насупился Бартенев.

– Не скажу, – Глинский шмыгнул носом. – Не дурень, понимаю.

Пришлось Алексею встать поодаль и дать Глинским времени на разговор. Он злился, примечая горячий взгляд Андрея, но держался, зная, что для Софьи такая встреча – отрада. Бартенев видел теплую улыбку на ее лице и радость, какую понимал очень хорошо: знать, что тебя не предали, всегда счастье.

– Что, сударь, не нравится? – Герасим, какой подошел не слышно, ухмыльнулся. – Старшенький завсегда глядел на Софью Андревну. Да не так чтоб по-братски.

– Я тебе приятелем стал? – Бартенев сурово глянул на ушлого мужика.

– А я что? Я ничего, – Герасим отступил на шаг. – Да не хмурьтесь, она в его сторогу и не глядела вовсе.

Чудно, но Бартеневу после слов мужика полегчало. Должно быть, потому и сказал:

– Вольный ты теперь, – протянул откупную. – Можешь уйти, если хочешь.

– Барышню не оставлю до самого конца, – Герасим упрямо покачал головой, забирая бумагу. – Да и обещался ей, что пригляжу за Верой Семённой. Я слов на ветер не бросаю.

– Так ли? – хмыкнул Бартенев. – Болтун ты редкий, язык за зубами не держишь.

– Для вас же стараюсь, Алексей Петрович. У вас вон аж зуб крошится от злости, а я с пониманием.

– Понял и молчи. Иначе какой ты мужик?

– Как скажете, сударь, – Герасим улыбку спрятал и поклонился. – Спасибо за грамотку.

– Не меня благодари, а Софью Андревну.

------

Караульный дом – во времена Петра Первого фейерверки делались и хранились в специальных лабораториях. Чаще всего это были здания военных ведомств.

Низовые фейерверки – это закреплённые на земле подвижные и неподвижные фигуры, дополненные огнями. Огненные фонтаны, факелы и колеса.

Сжигали по весне – легенда о Голубом ключике уходит корнями в древность. До Крещения там приносили в жертву Карачуну невинных девушек: привязывали к дереву и оставляли замерзать. Весной тело сжигали, отмечая приход тепла.