Глава 20

Софья неотрывно глядела вослед Глинским, какие усаживались в возок, да утирала мокрые от слез щеки. Нет, не печалилась, радовалась тому, что смогла попрощаться, посмотреть на дорогих и близких, но более всего – что не позабыли, не бросили одну в лихое время. Будто скинула тяжкий камень с сердца, какой лежал там с того дня, как узнала о своей участи: горечь предательства подтачивала сильнее, чем скорая смерть.

– Барышня, едем, – тихо позвал Герасим. – Студёно.

Софья не ответила, не обернулась, однако, причиной тому был вовсе не кучер, а Бартенев; едва увидев его сегодня на дороге, барышня поняла, что добрых вестей нет, а стало быть, и надежды – тоже. Она не злилась, не печалилась и не боялась более, просто смирилась, понимая, что вскоре жизнь ее оборвется. Об одном радовалась: смогла проститься с Глинскими. Теперь же осталась у нее непростое дело: уговорить Бартенева исполнить долг палача, а после уйти от Голубого ключика, чтоб остаться в живых.

– Сударыня, едемте, – Алексей подошел сам и взял ее за локоть. – Вы устали, продрогли.

– Ничего, это ничего, – она попыталась улыбнуться.

– Улыбка ваша фальшива. Не притворяйтесь, – Бартенев нахмурился.

– Голубчик, вы уж не старайтесь делать вид, что все хорошо, – она вздохнула и покорно потянулась за Алексеем к возку. – Не вышло с письмом?

– Отчего же? Вышло. Доставят вскоре, – он помог ей сесть, накинул на ноги меховой полог. – Жду со дня на день.

Софья открыла было рот напомнить ему, что у них всего лишь два дня, но промолчала, заметив усталость Бартенева, глубокую складку меж бровей и упрямо сжатые губы.

– Алексей Петрович, – позвала, – поедемте быстрее. Вы устали совсем, такой путь проделали. А тут я еще...

– Трогай, – Бартенев поднялся в седло, дождался, когда Герасим подстегнет лошадь, а после ответил: – Вы тут, это главное. Значит, не забыли своего обещания встретить меня. Спасибо, сударыня.

– А вы не забыли своего обещания? – Софья старалась выглядеть довольной. – Вот ответьте, рубаху привезли? А? Так еще говорили о подарке, а вот я его не вижу. Или это та телега, что прибыла утром? Пришлось Верочке самой через полог везти. А что там?

– Скоро увидите, – ответил он, склонившись к гриве коня, чтоб не стукнула по лицу еловая ветка. – Все свои обещания я помню. И это вопреки вашим словам, что я стрикан.

Софья видела, как старается он развеселить ее, и приняла игру: выдохнула, полюбовалась на облачко пара, что сорвалось с ее губ, и улыбнулась.

– Никакой вы не старик, – махнула на него муфтой. – Ворчите, правда, как моя служанка Фима, но вам до нее далеко. Алексей Петрович, да вы не тревожьтесь, вот состаритесь, будете точь-в-точь как она.

– Прекрасно, – он покивал. – Вот состаримся, тогда и сможете сравнить. А теперь одни лишь догадки.

– Хотите сказать, что будем приятельствовать до самой старости? – Софья изобразила веселый смех, оценив его попытку вселить надежду на долгую жизнь.

– У вас совершенно девичья память, сударыня, – он ехидно изогнул брови. – Я еще не оставил мысли о сватовстве. Приятельствовать – совсем не то слово.

После его слов закашлялся Герасим, а конь Яшка фыркнул, будто удивившись. Это и вызвало смех, какой не был таким уж деланным и фальшивым.

– О, мон дьё, – Софья прижала ко рту руку в варежке. – И что же? Когда обручение?

– А после Крещения, сударыня, – Бартенев обернулся к ней и пронзил ярким взглядом. – Аккурат к Масленице венчаемся. Вернемся в Кострому, пойду просить вашей руки к Глинским.

– А если дядюшка не согласится? – веселилась Софья. – Он иначе видел мое будущее.

– Развидит, – Бартенев стукнул кулаком по коленке. – А если это будущее станет возражать, так я смогу убедить. Поверьте, я умею быть убедительным.

– А если я откажу вам? – вкрадчиво спросила Софья, ухватившись за край возка: лошадь свернула к усадьбе.

– Откажете, тогда и подумаю, – он метнул в нее огненный взгляд, заставив смущенно отвернуться.

У ворот усадьбы их встречал Вера: щебетала что-то, старалась улыбаться, а после суетилась, пеняя, что Алексей устал, Софья озябла, а Герасим – с утра не ел. Пришлось идти за ней во флигель, скидывать шубы и греть замерзшие руки, протянув их к камину.

– Софинька, ступай переодеться. Я велела платье достать потеплее. Я б тебе платок связала, да времени уж... – вдова осеклась и испуганно посмотрела на Алексея, какой встал возле окна.

– Вяжи, Вера Семённа, вяжи, – ответил он и отвернулся. – Мне б в мыльню, прикажи топить.

– Я мигом, – вдова выскочила из гостиной, оставив Софью и Алексея одних.

– Сударыня, – окликнул Бартенев, – вечером извольте быть в передней. Оденьтесь потеплее.

– Зачем? – спросила тихо, думая о словах Веры и понимая их правдивость: времени у нее почти не осталось.

– Подарок. Не забыли? Вечером увидите, – он шагнул к ней, вытаскивая из-за пазухи свёрток. – А это вот то, что я предпочел бы выкинуть и забыть навсегда.

Софья взяла протянутое, разметала материю и достала белоснежную шелковую рубаху, украшенную лентами. Она приласкала пальцами гладкую ткань, полюбовалась на ее блеск и поняла, о чем говорил ей Бартенев:

– А вот и саван... – прошептала.

– Софья, надо чтобы ты верила мне. Чтобы верила в меня, – Алексей подошел и крепко обнял. – Слышишь?

– Алёша, я верю, – она прижалась щекой к его груди. – Только мне очень страшно. Если б просто умереть, так ладно, пусть. Но ведь в Ключике неупокоенные. Видала я. Что ждет меня? Небытие, пустота или вечные муки?

– Софья, какие еще муки? Выдумщица, – Бартенев тихо поцеловал ее в макушку. – Ну только если жизнь со мной будет для тебя тяжким испытанием.

– Перестаньте шутить, – она затрепыхалась в его руках. – Вздор какой. Я о Стуже!

– Не надоело о ней говорить? – он отступил на шаг.

– Вы удивитесь, но надоело. Еще больше надоело о ней думать, – Софья нахохлилась. – И вообще, вы бледны и устали. Пойду и прикажу горячий обед.

– Софья, – позвал он, да барышня не слушала: сбежала в свою спаленку.

Там, заперев дверь, снова смотрела на рубаху и любовалась: шелк тонкий, рукава в сборках, нарядные ленточки.

– Ну хоть не опозорюсь, – вздохнула обреченица. – Да плевать на Карачуна! Сделаю себе прическу. Подберу волоса повыше... Или нет? Господи, уже послезавтра...

Пометавшись малое время по спаленке, Софья не выдержала, упала на постель и укрылась с головой теплым одеялом. Молилась тихонько, после плакала, а потом опять молилась. Слышала, как к ней заглянула Вера, позвала к обеду, а не получив ответа, ушла, притворив за собой дверь.

Сколько лежала – не знала, будто пропала в небытие, в мечтах, каким не суждено было осуществиться. Выглянув ненадолго из-под одеяла, увидела в окно, что опустился вечер, а после снова спряталась и лежала неподвижно. Очнулась от того, что дверь распахнулась, ударившись об стену:

– Сударыня, из-под одеяла вы не увидите огненной потехи. Впрочем, если вам не интересно, я уйду смотреть без вас, – сердитый голос Бартенева раздался совсем рядом с кроватью.

– Потехи? – от удивления Софья села, скинув одеяло. – Какой потехи?

– Шарман, мадемуазель, – Бартенев засмеялся. – Лохматы и глуховаты. Боюсь, я поторопился с обручением.

– А я промедлила с отказом! – барышня торопливо пригладила волосы. – Не пойду за вас. Себе дороже. Эдак и ума можно лишиться, всякий день слушать вас.

– Узнаю барышню Петти, – он довольно хмыкнул. – Вставайте, лежебока. Ждут только вас.

– Алёша, правда, огненная потеха? – она встала с постели и смотрела с надеждой. – Неужели увижу ее?

– Увидите. – Его взгляд был уверенным, равно как и голос. – Вы все еще увидите, синичка Софья. У вас вся жизнь впереди. Жду на крыльце, поторопитесь.

Барышня засуетилась, бросилась умыться, после накинула на себя кунтушек и шапочку. Муфту не взяла, позабыв о ней, и побежала на улицу. Бартенева на крыльце не нашла, но услыхала, голоса, что неслись от рощицы, в какой стояла маленькая часовенка Кутузовых. Не думая, побежала туда, к свету, какой шел от фонарей, что держали в руках дворовые мужики.

– Софинька! – позвала Вера, укутанная в толстый платок поверх меховой шапочки. – Сюда!

Софья побежала, а когда увидала шутихи вокруг высокого костра, замерла в восхищении. Деревья, на каких густо лежал иней, виделись сказочными, огонь красил их причудливо и волшебно. Дым от горящих поленьев – белый и легкий – поднимался к ночному небу, на котором сияло множество звезд.

– Почтили нас своим присутствием? – улыбнулся Бартенев, показавшийся Софье очень красивым: в меховом кунтуше и лихо заломленной шапке. – Тогда начнем. Поджигай, Герасим!

– Ой! – барышня восторженно пискнула, когда загорелся первый огненный фонтан, а за ним – второй и третий. Вскоре вся поляна полыхала искрами, дождем пламени и яркими всполохами. – Ой!

– Вижу, довольны, – Бартенев встал за ее спиной.

– Алексей Петрович, голубчик, какая красота, – она не удержалась от слез. – Спасибо вам.

– Не плачь, – обнял, прижав спиной к своей груди. – Не люблю, когда плачешь.

– Алёша, – не выдержала, – Христом Богом прошу, не ходи за мной. Обещай, что будешь жить, обещай!

Он долго молчал, склонившись к ней, согревая дыханием ее висок, а после заговорил:

– Софья, выслушай меня, – сказал твердо, будто уверившись. – Когда ехал в Щелыково сегодня, думал о своей жизни. Оказалось, что и вспомнить-то нечего, кроме горького одиночества, войны и дел. Не жалуюсь, но и радоваться нечему. Когда тебя встретил, понял, что и мне счастья отмерено. Вздохнул, будто ожил. Без тебя я все равно что мертвец, так лучше у Ключика упокоиться, чем жить до старости в темной пустоте.

Софья замерла, обезмолвела, глядя на снопы огненных искр, какие кружили вокруг них, шипели и гасли, падая в белый снег.

– Алёша, – опомнилась, затрепыхалась и обернулась к нему, чтобы заглянуть в глаза, – опалила я тебя, теперь и вовсе сожгу.

– Глупая синичка, – в его глазах плясал огонь, – не опалила. Согрела, счастья подарила, на какое и надеяться не смел.

– Ты еще будешь счастлив, – уговаривала, зная уж, что не отступит. – Не твоя вина, что так сложилось.

– Не поняла, значит, – склонился к ней. – Это не кураж, синичка, это мое твердое решение.

– Все из-за меня, – выдохнула. – Не хочу. Не хочу!

– А если не хочешь, так не сдавайся, – глянул сурово.

Она вздохнула раз-другой:

– Что нужно делать?

– Молодец, – он встряхнул ее легонько за плечи. – Умница. Завтра я целый день буду у Кутузовых. Как ни крути, а рядом с ними мои силы приумножаются. Одна чародейская кровь. Ты будь спокойна, не терзайся, не трать силы.

– Хорошо, – закивала. – Пойду в часовню, молиться стану.

– Молись, – согрел взглядом. – И помни, что я рядом.

– Ты всегда рядом, – взялась за его воротник, потянула к себе и коснулась его губ своими. Бартенев отозвался мгновенно, будто того и ждал: подарил жарким поцелуем, какой оставил по себе и хмельную сладость, и полынную горечь.

– Алёша, отпусти, – выдохнула Софья. – Совсем я стыд потеряла...

– Мне жаль, – ответил Бартенев, прислонившись лбом к ее лбу.

– Жаль? – она все еще тяжело дышала после горячего поцелуя.

– Жаль, что не встретил тебя раньше. А встретив, не понял сразу, что ты та самая, – он крепко обнял и уткнулся носом в ее шею. – И вот еще, если увижу, что Андрей Глинский так смотрит на тебя, убью его. Уж не взыщи.

Софья моргнула раз, другой и...не удержалась от смешка:

– Это вы так ревнуете, сударь?

– Это я еще даже не начал, – сказал сердито. – Софья, предупреждаю, я сожгу его ко всем чертям. Одного заклятья «Пламя» достанет.

– О, мон дьё, – она смеялась и счастливо. – Думала, вы Щелыковский леший, а оказалось – Костромской ревнивец.