Глава 6

Бартенев тоскливо оглядывал густой лес, время от времени смахивая с лица снег, какой валил крупными хлопьями. Путь его из Кинешмы в Щелыково начался с рассветом, да все никак не заканчивался; дороги замело, конь шел медленно: устал, равно как и седок.

– Да чтоб тебя... – ругался Алексей, пытаясь удержать вороного. – Эй, Яшка, не балуй!

Вороной, услышав свое имя, тряхнул лобастой башкой, но выправился и пошел легче, будто хозяйское слово подарило силенок, и вскоре вывез на просвет меж елками, а затем – на широкую дорогу, какая вела аккурат к усадьбе Кутузовых.

– Успели засветло, Яшка, – сказал Бартенев коню. – Молодец, не подвел.

Высказав, Алексей чуть поник, но и быстро выпрямился: в Щелыково не хотелось, но долг понукал. Подстегнув вороного, Бартенев устремился вперед, проехал мимо рощицы у Голубого ключика, а через время уж спешивался у крыльца крепкого дома Кутузовых.

Усадьбу отстроили года два тому, когда Алексей дал денег дядьке, устав от его нытья и жалоб. Тогда все и началось: дай того, дай сего. Не то чтобы Бартенев был жаден, просто не терпел захребетников, какими быстро стали Кутузовы при его богатстве: службу оставили, дел не делали, а жили в лени и достатке, которого стяжали не сами. Алексей по природе своей был деятелен, и искренне недоумевал, когда не видел того же в других. Впрочем, с возрастом к нему начало приходить понимание, что не все люди одинаковы.

– Лексей Петрович! – навстречу выскочил мужик из дворовых и принял поводья. – Думали, не доберетесь. Снега-то какие, снега!

– Здравствуй, Родя, – Бартенев кинул слуге монетку. – Все ли дома?

– А как же, – мужик поклонился. – И Василий Иваныч, и Вера Семеновна. И братцы ваши тоже тут. И барышня в светелке сидит.

– Барышня? – Алексей задумался, но понял, что Родька говорит о кузине Ксении. Одно удивило, что не назвал ее по имени-отчеству, как делал это всегда.

Не сказав более ни слова, Бартенев шагнул на крыльцо, толкнул дверь и вошел в переднюю.

– Алёшка, ты ли? – с лестницы спускался дядька, глава рода Кутузовых. – Чего ж тебя понесло в такую пургу?

– И я тебе рад, – неприветливо отозвался Бартенев. – Как тут?

– Да никак, – дядька Василий скривился. – Потом обговорим.

Кутузов махнул рукой и ушел, оставив племянника одного в передней. Алексей нахмурился, но решил не злиться на дядькин «радушный прием».

– Эй! Кто здесь есть?! – крикнул людей, и вмиг возле Бартенева оказались прислужники: кто снимал шубу, кто тянулся взять шапку, кто стаскивал рукавицы. После Алексей приказал подать горячего взвара и пошел по лестнице, сердито топая по ступенькам: не нравилось в доме, не лежала душа.

Дойдя до своей двери, взялся открыть, да услыхал знакомый голос:

– Верочка, да как же так? Ужель и горки нет? Сколько снега, и все впустую.

Алексей вздрогнул, узнав веселый смех Софьи Петти, и на миг ему показалось, что это помутнение от усталости: присутствие бойкой барышни в Щелыково было событием таким же невозможным, как корабль с крыльями.

– Ой, Софьинька, и я бы прокатилась! А не приказать ли нам горку? Сей миг пойду в людскую, скажу Егорке, чтоб накидали к утру, – смеялась Вера, вдова Кутузовская.

– И я хочу! – послышался капризный голос Ксении.

– Вот вместе и пойдем распорядиться. Ступай за мной, Ксюша, – ответила Верочка.

Бартенев быстро шагнул в свои покои, прислонился к дверному косяку и смотрел, как выходят к лестнице его родственницы и, переговариваясь, спускаются вниз. После вышел и огляделся, уповая, что Софья Петти ему всего лишь померещилась и не более того. Однако прогадал: раздались легкие шаги на женской половине, а потом показалась и сама барышня.

Бартенев с трудом верил своим глазам: Софья была столь же чужеродной в доме Кутузовых, сколь и тот корабль, какой он поминал ранее. Изящная и нарядная девушка сияла улыбкой, глаза ее блестели, а вместе с ними и волосы, собранные в замысловатую прическу.

Пока Алексей разглядывал барышню, думая, как ему поступить, она заметила его:

– О, майн готт, какая встреча, – Софья улыбнулась так, будто увидала леденец. – Алексей Петрович, что ж это вы застыли? Не узнали меня? Экий вы не обходительный кавалер.

– Узнал, – выдавил из себя Бартенев. – Оттого и застыл.

– Шарман, – она присела в поклоне. – Так и будете молчать, словно мы незнакомы?

– Скорее наоборот, – Алексей опомнился и шагнул навстречу сияющей Софье. – Буду молчать, потому что знакомы.

– Фу, как неучтиво, – она сделала пару легких шагов и остановилась напротив него, глядя весело и игриво. – Полно, сударь, не будьте таким мрачным, иначе я подумаю, что вы не рады меня видеть.

Бартенев знал, что она пытается с ним играть, напустив на себя вид кокетливый и легкомысленный, но даже зная, поддался на ее простую уловку и не смог отвести взгляда ни от синих ее глаз, ни от белоснежной шеи, какая виднелась из-под тончайшего шелкового платка на ее груди. Он с трудом удержался от улыбки, тряхнул головой и спросил то, о чем нужно было спросить с самого начала:

– Зачем вы здесь, сударыня?

– Верх галантности, – она потешалась. – Сударь, и я рада встрече. На случай, если хотите знать, то я в здравии. А как ваше здоровье?

– Галантности я вам не обещал, – Бартенев невольно посмотрел на ножку барышни в нарядном ботинке, которую та нарочито выставила вперед. – Так что за дело у вас в Щелыково?

– Успокою вас, – она засмеялась и вполне искренно. – Я тут по делу, которое не имеет к вам никакого отношения.

– Аминь, – сказал Бартенев. – Тогда добро пожаловать, сударыня.

– Сердечно вас благодарю, – она улыбнулась, но через миг стала серьезной, пристально глядя на него: – Алексей Петрович, вы, должно быть, устали с дороги. Простите, я заговорила вас совсем. Продрогли? Вам бы горячего, я мигом прикажу подать.

Она уже метнулась к лестнице, а Бартенев все еще стоял, изумленный ее нежданной заботой и переменой в настроении. Впрочем, через миг он опомнился:

– Софья Андревна, постойте, не нужно, – замялся, но не промолчал, сказав непривычное: – Спасибо.

– Отчего? – она остановилась. – Отчего же не нужно?

– Подадут. Приказал.

– О... – она чуть смутилась. – Я как-то не подумала. Тогда оставлю вас. Бон суар*, сударь.

В ответ Бартенев смог лишь кивнуть, а потом смотреть вослед очаровательной барышне, которая походила на птичку, случайно залетевшую туда, где ей не место. В тот миг и накатило на Алексея чудное, какое он сам для себя объяснил благодарностью, потому и сказал:

– Софья Андревна, вы искали «Русскую волшбу», так она здесь есть.

– А вот и нет, – она круто развернулась на каблучках, от чего ее юбки взметнулись. – Дэммит*! Я так надеялась, что она есть у Василия Иваныча, и опять незадача.

– Разве? – Бартенев задумался, точно зная, что том здесь. – Жаль. Бон суар, сударыня.

– Да-да, бон суар. Очень бон, – Софья кивнула и ушла в свои покои.

Алексей вошел в свою комнату, захлопнул дверь и встал, пытаясь сдержать улыбку. Странным образом тоска ослабила хватку, отступила на миг, давая дышать полной грудью и чувствовать. Бартенев понял, насколько он озяб и устал, а потому подошел к стене и прижал к ней ладони, согреваясь, ощущая пальцами, как горячий воздух бежит по жаровому каналу и ласкает теплом.

– Нет тома? – он отчего-то опять вернулся мыслями к Софье. – Быть того не может.

Бартенев двинулся к полке с книгами, на ходу стягивая с себя камзол. Небрежно кинув одежду на диван, он осмотрел корешки и не нашел того, что искал.

– Родька! – крикнул, зная, что услышит; служка не подвел и вскоре уже открывал дверь покоев Бартенева со всей возможность осторожностью.

– Чего изволите?

– Ступай к Василию Иванычу, спроси у него книжицу «Русская волшба». Вели мыльню прогреть и принести шуйского белого*. И чистого подай.

– Слушаюсь-с. А горячего взвару нести? – несмело спросил Родя.

– После.

Когда мужик ушел, тишайшим образом притворив за собой дверь, Бартенев с тоской посмотрел на постель, но взял себя в руки и пошел к мыльне, зная, что дел еще много, а вместе с ними и разговоров, каких обещал дядька Василий.

Внизу у лестницы столкнулся нос к носу с мужиком, в каком узнал слугу Глинских, его – Бартенев помнил – звали Герасимом.

– Прощения просим, – мужик отошел на шаг, поклонился и замер с почтительной улыбкой, но не обманул Алексея: в глазах Герасима виделась нагловатость вперемешку с осторожностью и разумением.

– Человек Глинских? – Бартенев знал это наверно, однако, ответ его удивил.

– Софьи Андревны Петти, – мужик зыркнул не без гордости.

– Ступай, – кинул Бартенев и пошел к мыльне, думая про себя, что надо бы приглядеть и за Герасимом, и за его хозяйкой. Алексей не то чтобы не верил двоюродным братьям, но догадывался, что Софье Петти по силам вскружить голову любому, кто будет слишком глуп и не заметит ее уловок.

Время спустя, когда отмытый дочиста Алексей расположился в своих покоях на уютном диване, в нему вошел дядька Василий:

– Не ко времени я? – спросил тихо.

– Садись, не стой, – Бартенев подвинулся, давая место Кутузову. – Что у тебя?

– А у тебя? – насупился дядька. – Что в Кинешме? Алексашкин долг отдал? Уговорился со Стрешневым?

– Отдал, – кивнул Алексей. – И Стрешневу пригрозил. Скажи сыну, чтоб учился сам за себя стоять. Не младенец, а все за чужими спинами прячется. Напакостил и в кусты.

– Алёшка, да будет тебе, – Василий Иванович залебезил. – Ну молодой он еще, горячий.

– Я все сказал, а дальше сам думай. Что с земельным наделом? Уговорился купить?

– Сделал. Да какой в нем прок? – Кутузов прислонился к спинке дивана и ослабил кушак.

– Лён, – бросил Алексей и прикрыл глаза. – Кинешемская мануфактура дает хорошее полотно, я ее выкуплю.

– И зачем? – Кутузов зевнул, показавы полное равнодушие к беседе.

– Лучшее полотно во всей Европе. Его без торга и заранее скупают британцы. Тебе деньги нужны?

– Нужны, Алёшка, ой, как нужны, – дядька заерзал. – И чего?

– У тебя земля и люди, так выращивай лён, я куплю, – вздохнул Бартенев. – О цене уговоримся.

– Так...эта...не обидишь? Ты уж давай, не обмани с деньгой.

Бартенев не ответил, а вот дядька продолжил разговор:

– Не зазорно тебе, воину, торговать-то?

– А тебе не зазорно об этом спрашивать?

– Так ведь... – Василий Иванович замялся, видно, вспомнил, за чей счет живет и хлеб жует.

– Зачем здесь Софья Андревна? – Бартенев наконец-то задал вопрос, который интересовал его по-настоящему.

– Гостит, – дядька ответил неохотно. – Ксюшку учит гиштории. Для чего, не знаю, все одно, толку не будет. В одно ухо влетит, а из другого выскочит. Ты вот что скажи, зачем тебе «Русская волшба»? Нынче Родька просил.

– Надо.

– Нету, – дядька снова говорил, будто слов жалел. – Осенью уронил ее в камин в зале. Случаем.

Бартенев задумался, но так и не смог понять, как можно ненароком свалить в топку увесистую книгу.

– Стемнело уж, – дядька зевнул и перекрестил рот по-старинке. – Верка, должно быть, к столу ждет. Пойдем, повечеряем.

– Здесь поем, – отговорился Бартенев: не хотел видеть братьев.

– Полно тебе, что ж бирюком сидеть? – уговаривал Кутузов. – Гостья в доме. Не стыдно?

Алексей тяжко вздохнул и кивнул, но про себя подумал, что ужин в компании непредсказуемой барышни Петти вполне способен превратить тоскливый вечер в веселый балаган.

– Ну так идем, – дядька тяжело поднялся и пошел к двери. – Спускайся.

За столом Алексей сел по правую руку от главы рода и стал дожидаться представления, а оно явилось в образе его двоюродных братьев – Алексашки и Федьки – высоких и краснощеких молодых людей, а вслед за ними и дам, какие шли непривычным строем. Возглавляла шествие Вера, улыбчивая и нарядная, за ней чинно вышагивали Ксюша под руку с барышней Петти.

– Матерь Божья, – Василий Иванович хохотнул. – Опять праздник. Софья Андревна, хвалю. С вашим приездом отрадно стало, глазу приятно. И Вера с Ксюшей зарумянились. Садитесь.

Бартенев слышал, как радостно сопели братья, как довольно кряхтел дядька, и понимал отчего: дамы сияли, улыбались, а такого давно уж не было в мрачном доме Кутузовых. Алексей знал причину: Софья Петти развлекалась, играла в званый вечер и, видно, не впервой.

– Вера, а чего там мужики в снегу копаются? – дядька укусил пирога и говорил с набитым ртом.

– Василь Иваныч, так мы... – замялась вдова.

– Горку делают, – грубоватая Ксения ответила правдиво. – Софья надоумила.

– Какую горку? – дядька обомлел. – Кататься? Чтоб юбки выше головы задирались? Не дозволяю!

Бартенев отложил вилку и стал дожидаться того, зачем пришел: балагана от барышни Петти. А он и не замедлил начаться: Софья аккуратно вытерла губы салфеткой, отложила ее и откинулась на спинку стула. От того ее косынка на груди чуть разошлась и явила взору белую кожу, сравнимую с атласом: гладкую и сияющую.

– Василий Иваныч, ну что вы такое говорите? – проворковала барышня и похлопала ресницами. – Разве можем мы вас опозорить? Мы осторожненько, со всем почтением. Зима же, много ли веселья в такую-то пору? Проснулся – темно, лег – опять мрак. Позвольте, май дарлинг, не откажите в такой малости.

Алексей с трудом сдерживал смех, глядя как умело играет маленькая Петти на дядькином настроении: она улыбалась, вздыхала и сияла невыносимо синими глазами.

– Софья, – дядька довольно крякнул, – ты ж маленькая, тоненькая. А ну как покатишься и переломишься? Что я Глинским скажу?

– Василий Иваныч, да ну перестаньте потешаться надо мной, – Софья прижала руку к груди, которую никто бы не назвал маленькой. – Я уж со всей осторожностью. Вы только дозвольте.

Бартенев оценил старания интриганки, а вслед за тем – и их итог: Кутузов посопел, крякнул и...позволил. Вдобавок велел сделать горку покруче, чтобы барышне Петти стало веселее, а потом долго смеялся, выдумывая зимние потехи для девиц.

Вскоре вечерняя трапеза закончилась: братья ушли первыми, получив дозволение отца, за ними потянулись дамы, а Алексей задержался, потому и услышал странное.

– Ну пусть уж попрыгает напоследок, – прошептал тихо Кутузов и ухмыльнулся.

– Что? – Бартенев обернулся на дядьку, думая, что ослышался.

– Я говорю, пусть попрыгает напоследок. У Глинских-то горок не дозволят, – высказал Василий Иванович и отвернулся, будто пряча взгляд от племянника.

Алексей кивнул, приняв простое объяснение, но где-то внутри него родилось и взросло неверие, а вместе с ним и тревога, какую он не смог бы объяснить ни себе, ни тем, кому бы пришло в голову об этом спросить.

Он подошел к лестнице, собираясь подняться в свои покои, но остановился и крикнул:

– Родька!

– Чего изволите? – слуга уж встал рядом.

– Утром пошли человека к постоялому двору Соболькова. Пусть отправит письмо с оказией до книжной лавки Голиковых в Кинешме.

– Слушаюсь-с, – Родя поклонился. – А письмо-то?

– Зайдешь ко мне, дам.

Через время Алексей запечатал конверт сургучом и отдал Родиону. В нем был спрятан листок с вензелем, на котором он вывел всего шесть слов: «Том «Русской волшбы» в усадьбу Щелыково». И размашистая подпись Алексея Петровича Бартенева, чародея-воина в пятнадцатом колене.

------

Бон суар - bon soir (фр.) - добрый (хороший) вечер

Дэммит - dammit (англ) - черт побери

Шуйского белого - шуйское белое мыло. В городе Шуя делали мыло: цветное с отдушкой, белое - без. Мыло в Петровские времена было дорогим удовольствием.