Глава 7

– Доброго вам утречка, Алексей Петрович, – Софья вошла в столовую и присела в поклоне.

– Сударыня? – Алексей поднялся, изумившись приходу барышни: в семье Кутузовых не было ранних пташек, и зачастую ему приходилось завтракать в полном одиночестве.

– Ой, а что это у вас с лицом? – она засмеялась счастливо, будто получила в подарок сахарную голову. – Признаться, я считала вас суровым человеком, а вы так мило изгибаете бровки.

– Софья Андревна, не стоит оттачивать на мне свое кокетство. Примите мой совет и тогда, быть может, мы станем друзьями, – Бартенев дождался, пока барышня присядет и сел сам.

– Друзьями? – она посмотрела странно, но ничего дурного в ее взгляде не было, лишь удивление и блеск, причину которого Бартенев не смог угадать.

– Хотите быть врагами? – спросил и пригубил ягодного взвара.

– Я? – она снова стала жеманной Петти и хлопала ресницами. – Побойтесь Бога, Алексей Петрович. Ну кто я против вас? Так, пылинка.

– Не прибедняйтесь, – он спрятал улыбку.

– Вы, сударь, все время клевещете на меня, – она взялась за ложку и положила на свою тарелку горсть каши.

– Сударыня, мне не послышалось? Вы назвали меня клеветником? – он нахмурился, но лишь для того, чтобы напугать барышню.

– Ой... – она замерла на миг, но вскоре улыбнулась: – Ну уж простите, что на уме, то и на языке. Не сердитесь, голубчик.

– Софья Андревна, я сражен вашей дерзостью, – Бартенев веселился, чего давно с ним не случалось.

– А я сражена вашей галантностью и деликатностью. Теперь понимаю, отчего вы живете здесь, в глуши.

– И что же вы понимаете?

– Что ваша галантность и деликатность надежно спрятаны в Щелыково. А потому никто не обижен, и все счастливы.

– Теперь я понял замысел вашего опекуна, Софья Андревна. Он отправил вас в глушь, чтобы дерзость ваша цвела буйно, но вдали от его дома.

Барышня не ответила, прожевала кусочек пирога, после поморгала и...засмеялась. И тут же случилось то, что можно назвать чудом: Бартенев хохотнул в ответ, чем еще больше развеселил Петти.

– Ох, – она утерла смешливые слезы платочком, – Алексей Петрович, багодарствуйте. Приободрили меня.

– Сдается мне, что вы явились сюда вполне бодрой. Не переусердствуйте.

– Не портите мне утро, сударь, – Софья оглядывала стол. – Так хочется кофею.

Бартенев едва не сорвался с места, чтобы бежать ей за кофеём, но сдержался и высказал ехидно:

– Сударыня, я слышал, и не раз, как громко вы умеете кричать. Позвольте, помогу советом: нужно просто позвать прислугу, – он обернулся к двери и крикнул: – Настасья!

– Чего изволите? – испуганная девушка вошла в столовую.

– Кофею подай.

– Слушаюсь, – Настасья отошла к буфету – гордости хозяина дома – и налила в тонкостенную чашечку густого и темного кофея, после с почтением поставила ее перед барышней Петти и выскочила за дверь.

– О, мон дьё, – Софья восторженно прижала руки к груди. – Месье Бартенев, а вы умеете быть обходительным. Вот если бы еще молча, так и совсем хорошо.

– Да и вы не лишены приятности, сударыня, особо, когда держите язык за зубами. Вот вам и ответ: будем молчать – станем друзьями.

После своих слов он принялся смотреть на девицу, а она удивила: ее брови дрогнули, на краткий миг печально изогнулись, а в глазах промелькнула обида, да та, какая встречается у малых детей, когда им не отдают гостинцев.

– Софья Андревна... – начал было заинтригованный Бартенев.

– Я не против дружить тихо, – она уже улыбалась, и только печаль на дне ее синих глаз выдавала давешнюю обиду. – Хорошего вам денечка.

Алексей смотрел, как она встает из-за стола и легким шагом идет к двери. Он уж и сам был не рад пикировке, какая случилась меж ними, и заставила барышню Петти покинуть его.

– Чем вы займете себя? – спросил, чтоб удержать.

– Я? – она обернулась и взялась за створку двери, став похожей на статуэтку. – Хочу пройтись по усадьбе, люблю, когда в мороз под ногами снег скрипит. После – урок с Ксенией Васильевной. Нынче у нас гиштория и французский. А уж к полудню на горку, сами знаете. А после обеда хотела почитать книжицу, с собой прихватила из Костромы. Да и Вера Семёновна ждет моей помощи с гардеробом, обещалась ей. Ну, а ввечеру ужин, потом еще письмецо написать дядюшке, отправить с оказией. И еще...

– Достаточно, сударыня, – Бартенев встал и подошел к ней. – Я догадался, что вы особа деятельная.

– Неужто опять не угодила? – она склонила голову к плечу и накручивала локон на тонкий пальчик.

– Отчего же? Напротив. Мне нравится ... – он умолк, поняв, что сказал лишнего.

– Оу, мсье Бартенев, что же вы замолчали? – она сделала крохотный шажок к нему и посмотрела хитро. – Что же вам нравится? Или кто?

– Не обольщайтесь, – Алексей не без удовольствия смотрел в синие глаза Петти. – Мне нравится, что вы не лежебока.

– Какой изысканный комплимент, – она лукаво улыбалась.

– Это задаток, сударыня, – Бартенев не сдержал улыбки: Софье удалось сделать его утро приятным.

– Так-так-так, – глаза Петти засияли любопытством. – Что вам нужно, Алексей Петрович?

– Самая малость. Вы сказали, что будет урок французского, стало быть, язык знаете. Вот и переведите для меня письмо. Второго дня прислали, а я не разобрал написанного. Сплошь вензеля да росчерки.

– С радостью, – она улыбалась искренне и без притворства, какое Алексей угадывал мгновенно. – Так велите отнести в мои покои, я перепишу для вас. Обещаю, сударь, без вензелей и росчерков.

– Весьма обяжете.

– Это начало крепкой дружбы? – она опять хохотала, тем и заставляла Бартенева улыбаться.

– Попытка – не пытка, сударыня. Дерзайте, – Бартенев улыбался с видом превосходства, но ровно до тех пор, пока не получил ответ барышни Петти.

– Да тут и дерзать нечего, – Софья улыбалась медово. – Вон уж и улыбкой цветете, и одолжения просите. Да и словоохотливы стали раз в десять против прежнего. Алексей Петрович, голубчик, напрасно вас называют Щелыковским лешим, вы на редкость обходительный кавалер.

– Только не приписывайте мою словоохотливость на свой счет. И потом, я никогда не называл себя лешим. А если вы любите собирать сплетни, то тут уж я помешать не могу. Как говорится, кому что нравится.

– Кстати, о сплетнях. Вот тут мне до вас далеко, сударь, – она ничуть не смутилась. – Вы ведь предпочитаете их получать из первых рук, не так ли? Рады, что умеете колдовать «Доносчика» и подсушиваете.

– Рад, Софья Андревна, очень рад. Не умей я творить эту волшбу, так лишился бы медяка на баталии, – Бартенев не без удовольствия смотрел на Петти: она чуть гневалась, а оттого и выглядела краше. Синие глаза сверкали азартом перепалки, грудь под тонкой косынкой вздымалась, а ресницы трепетали.

– Зачем вы его колдовали? Вот вопрос, так вопрос, – она выпрямилась и ехидно выгнула брови.

– Так и у меня есть вопрос, сударыня, – он грозно навис над маленькой девушкой. – Да и не один, если подумать. Почему вы защищали своего кучера? Зачем полезли под кнут купца? С чего бы вдруг принялись кормить острожных? Довольно или продолжить?

– А это совсем не ваше дело, Алексей Петрович, – она опять не испугалась, даже шагнула ближе, чтобы смотреть ему прямо в глаза, правда, для этого ей пришлось очень высоко поднять голову.

– В таком разе и меня не пытайте о «Доносчике», – Бартенев не хотел грубить, но сорвалось: не привык к тому, чтоб девица проявляла столько смелости в разговоре с ним.

– Алексей Петрович, не хмурьтесь, – она снова переменилась, хлопала ресницами и сладко улыбалась. – Экий вы вспыльчивый. Вам бы душицы запарить и попить настою. Говорят, пожилым людям оно на пользу.

– Неужто? А хотите знать, что помогает маленьким девочкам?

– Не утруждайте себя рассказом, – она беспечно махнула рукой. – Наперед знаю, что вспомните о розгах.

– Чего ж просто вспоминать? У меня приготовлено. Не хотите отведать, Софья Андревна? – спросил Бартенев, а потом нарочно нахмурился и напугал: – Ам!

– Ой! – она взвизгнула и отскочила, а после захохотала так, что и сам Алексей не удержался от смеха. – Сударь, вот не совестно вам в ваши-то года?

– Ступайте, – он указал ей на дверь. – У меня голова болит от вашего щебета. А стариков беречь надо, почитать и слушаться.

– Бедненький, – она попятилась. – Все ж, сделаю вам настою. Здоровьице поправите. Ой, а что это вы так недобро смотрите?

– Не испытывайте мое терпение, – пригрозил.

– Все-все, ухожу, – она присела в поклоне и весьма изящно. – Спасибо вам, Алексей Петрович.

– За розги?

– За беседу, – она благодарила от сердца, без притворства, чем опять удивила Бартенева.

– Спасибо в кармане не звенит, сударыня. Разочтитесь. Письмецо для меня переведите, и мы квиты.

– Авек плезир*, месье, – она тепло улыбнулась и была такова.

Бартенев глубоко вздохнул, понимая, что барышня Петти, хоть и покинула его, но оставила на память свой аромат, какой показался ему знакомым. Он мучился долгую минуту, вспоминая, и его усилия увенчались успехом:

– Фиалковое масло, – прошептал и хмыкнул.

После еще долго смотрел на столовую, какая раньше казалась ему слишком темной и мрачной. Нынешним утром что-то неуловимо изменилось: фарфор стал белее, скатерть – наряднее, а потолки – выше.

– Родя! – крикнул Бартенев.

– Туточки, сударь, – слуга заглянул в столовую.

– Вели седлать Яшку. Поторопи.

Через четверть часа Бартенев был в седле и на пути к камню-перстовику. Не то чтобы он желал этого путешествия, но долг чародея понукал. Проезжая мимо заснеженных елей, жмурясь от яркого зимнего солнца, он снова ощутил пустоту и безнадежность. Бартенев и раньше догадывался о причине, но не хотел и думать о ней. Однако пришлось: через год ожидали «Стужу», событие страшное для всей империи, а особо – для чародеев. Древняя сила, какую нельзя одолеть, наступала и требовала жертвы, да непростой, а добровольной. Вот это и глодало, и злило до зубовного скрежета, а помимо прочего, казалось отвратительным до тошноты.

Бартенев, какому по древности рода полагалось быть в Совете колдунов, спорил до хрипоты, убеждая чародеев не поддаваться древней напасти, но те, как один, твердили о многовековой традиции и не искали выхода. Алексею до оскомины надоело слушать: «Лучшее – враг хорошего», однако, силы были неравны: он один против десятка сильнейших колдунов империи.

Самое страшное, что именно роду Кутузовых, в котором теперь обретался Бартенев, суждено было найти жертву и отдать ее древнему лиху в обмен на благоденствие, какое длилось бы еще пятьдесят лет. Щелыково, надежно скрытое дремучими лесами, суть есть и было то место, откуда грозила «Стужа».

Одолеваемый непростыми мыслями, Алексей достиг камня-перстовика, ради которого и затевалась поездка. Большой плоский булыжник лежал там, где и появился много веков тому назад, серел под снегом, выступая из сугроба гладким своим боком.

– Не синий, слава Богу, – Бартенев вздохнул легче. – Ничего, время еще есть. Моя возьмет. Будут колдуны упираться, подам челобитную императору, он поумнее других, примет и слово мое, и мысль.

Побродив еще немного близ перстовика, Алексей поднял голову к небу и опять зажмурился: яркая синева слепила, солнце – холодное, зимнее – мерцало на сугробах, искрилось и переливалось. Бартенев чуть постоял, наслаждаясь тишиной и покоем, а после заставил себя забраться в седло и повести Яшку к дому. Там – он знал – ждут дела и заботы, а вместе с ними – дядька со своим нытьем, неотесанная двоюродная сестрица, какая часто клянчила денег на безделушки, и безграмотные братья.

Удивительно, но Бартенев не без улыбки вспомнил о барышне Петти, а вслед за ней – о вд овой Вере, какую уважал куда больше, чем дядьку: на ней одной держался дом, хозяйство, да и вся семья, если подумать. Была она и мамкой, и сестрой, и ключницей, а все из-за несчастливой женской доли. Алексей сочувствовал ей и помогал всякий раз, когда замечал ее усталость или затруднение.

– Давай, Яшка, – Бартенев тронул коня и повел его по узкой тропе.

Вскоре добрался он до поворота к усадьбе, увидал дымок, какой вился над крышей дома, а после услышал голоса:

– Софья Андревна, вы б запахнули одежку-то. Чай, не лето, простынете, – выговаривал человек Глинских, хитроватый Герасим.

– Полно, голубчик, – отвечала барышня, да так просто и ласково, что Алексей удивился. – Люблю мороз, а он меня щадит и не кусает.

– Воля ваша, но поберечься надо. А ну как захвораете? В такой глуши и лекаря не сыщем, – и мужик говорил с теплотой.

– Вот, запахнулась. Доволен? – она смеялась.

– Вы довольны, и я рад. Софья Андревна, хорошо вам тут?

Голоса их стихали, и это Бартеневу не понравилось. Он быстро сотворил «Лазутчика», какой надежно спрятал его от чужих глаз, спешился и пошел за теми двумя, беседа которых вызывала горячее любопытство.

– Хорошо, Герасинька, – Софья ответила искренне. – Со мной тут говорят, не отворачиваются, не чураются. Давно не чувствовала себя так легко. Да и само Щелыково нравится! Воздуха много и снега. Герася, ели-то какие высокие!

– И то верно, барышня. Тут вы не затворница. То-то щебечете без устали. Язык-то еще не отсох? – мужик засмеялся хрипловато, но беззлобно.

– Вот еще, – она махнула рукой. – Когда ж мне доведется так болтать? Скоро домой вернусь, опять запрут. Успею намолчаться.

Меж тем Бартенев подобрался ближе, разглядывая маленькую барышню и ее широкоплечего провожатого. Его изумила их теплая, едва ль не приятельская, беседа, но более всего то, что Софья в доме опекуна жила затворницей, да еще и наособицу. Он с трудом верил услышанному, но принял и затаил мысль, чтобы обдумать ее на досуге.

------

Авек плезир - avec plaisir. (фр.) – фраза, означающая "с удовольствием"