Глава 1
Жирная пена шипела на ее руках, превращаясь из белоснежной в грязную, серо-коричневую. Тарелки. Миски. Деревянные ложки. Бесконечная вереница грязной посуды из-под дешевой тушенки и пресной каши. Зоя методично, почти механически, скребла щеткой по застывшему жиру. Вода в огромном чане остыла, была мыльной и отвратительной на ощупь.
Именно это ощущение - скользкой, жирной, чуть остывшей воды и стало спусковым крючком.
Пальцы, погруженные в эту жижу, вдруг вспомнили другое. Вспомнили прохладу влажной глины, бархатную, живую. Как под ее руками из бесформенного куска глины рождалось произведение искусства. Звучала музыка Вивальди. «Лето. Гроза». Звуки растворялись в гуле круга, в тихом шелесте вращающегося диска.
Глина - это застывшее время, - подумала тогда она, а сейчас мысль прозвучала в голове с болезненной, кристальной ясностью. Миллионы лет она пролежала на дне моря. А ты берешь в руки этот слепок эпохи вплетаешь в него свое “сейчас”. Свою музыку. Свое утро. Свой вздох.
В мастерской стоял аромат, смешанный из запахов ароматного бисквита, глазури и влажной глины. Это был её личный наркотик, запах дома, запах жизни. Она вела ладонью по ребру вазы, которая росла, тянулась к свету, обещая стать идеальной. Еще миг. Еще одно движение… В виске щелкнуло.
Ощущение, словно лопнул пузырек напряжения. Опять мигрень. Мне бы водички.
И в этот миг мир внутри перевернулся с хрустальным звоном ломающегося стекла. Звук круга, музыка - все это осталось снаружи, за тонкой, вдруг возникшей из ниоткуда перегородкой. А внутри была только ослепляющая чернота. Руки разжались сами.
Нет...!
Последним осознанным чувством была грусть о недоделанной вазе, выскользнувшей из дрогнувших пальцев. И сокрушительное, всепоглощающее сожаление.
Потом - ничто. Отсутствие всего. Ни музыки, ни запаха, ни времени.
- Эй, новая! Спишь что ли? Таз надо ополоснуть!
Голос, одновременно грубый и с визгливыми нотками, вторгся в сознание. Зоя от неожиданности вздрогнула, и в этот момент чашка выскользнула из ее рук, с глухим плеском угодив обратно в чан с мыльной водой. Она стояла, упираясь мокрыми руками в край деревянного чана. Перед глазами поплыли круги.
Сейчас она находилась не в мастерской. Кабак “У Гнуса”. В руках не глина, а грязная посуда. Не Вивальди. Гул пьяных голосов, ругань и визгливый смех.
И тело. Чужое тело. Узловатые, вечно холодные пальцы, ноющая спина, вечный голод где-то под ложечкой. Тело Лельки-заморенной, в котором она, Зоя, проснулась три недели назад в промерзшей лачуге, рядом с дрожащим от холода и страха мальчишкой по имени Ярик.
- Ты не мама. Мама не так смотрела, - сказал он тогда, после первой, сготовленной из заплесневелого хлеба, “волшебной каши”. И она, стиснув зубы, чтобы они не стучали, устало улыбнулась.
– Я мама, просто теперь я другая. И у нас с тобой теперь все будет по другому.
Он кивнул. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться.
– Мама, а ты меня не бросишь?
- Да не залипай ты! - повариха Ульяна, грузная и вспыльчивая, шлепнула полотенцем по прилавку, но беззлобно. Она была первой, кто разглядел за заморенной тенью пару рабочих рук и светлую голову. Зоя предложила не выкидывать подгнившую морковку, а протомить ее с тмином - для сытности похлебки. Ульяна эту идею оценила. Так Зоя и осталась – мыть посуду, чистить овощи, быть на подхвате. За миску похлебки, иногда с косточкой и каравай в день.
Зоя, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова взялась за чашку. Стерла с нее жир, грязь, прошлое. Ополоснула в чистой воде. Поставила на скрипящую полку. Чистую. Готовую к следующему использованию.
Как и она.
Память о падающей вазе, о последнем вздохе в прошлой жизни, все еще ныла в груди тупой болью. Но это уже не было тем паническим ужасом, который она испытывала по началу. Теперь это чувство стало топливом, и напоминанием о том, что было потеряно. И о том, что даже из заплесневелого хлеба и ледяной воды можно сварить “волшебную кашу”. Можно начать с чистого листа. Даже если этот лист - грязный пол в вонючем кабаке и бесконечная гора жирной посуды.
Она провела мокрой рукой по лбу, оставив прохладную полосу. Взглянула на дверь, за которой оставался Ярик, которого она пристроила считать кружки у входа, чтобы не болтался под ногами. Потом снова опустила руки в теплую, грязную воду.
Выжить, - думала она, счищая нагар с котла. Перетерпеть. А там… а там посмотрим. Ведь глина, прежде чем стать чем-то, тоже долго лежит в земле. И ждет своего часа.
И она терла. И ждала.
Он сидел на груде тряпья, в углу промерзшей лачуги, и не плакал. Слезы кончились вместе со вчерашней коркой хлеба. Он смотрел на женщину на полу и ждал, когда она проснется, заорет, ударит его или опять заплачет. Но она лежала неподвижно, и эта тишина пугала его больше крика, больше побоев. Потом она вдруг дернулась, закашлялась, и ее стало рвать сухими спазмами. Она с трудом села и посмотрела на него. Но взгляд был чужой, не как у мамы. Мамин взгляд был мутным, пустым, беспомощным. А теперь взгляд стал каким-то другим. Растерянным и ласковым. Словно она увидела не его, Ярика, а… кого-то другого, того, кого любят. И от этого взгляда, странным образом, стало чуть менее страшно.
- Эй, малыш. Голос был хриплый, больной, но совсем не злой. Она попыталась встать, но не смогла и поползла к нему. И когда холодная рука коснулась его щеки, он не отшатнулся, а наоборот, прижал руку к своей ледяной, мокрой от слез щеке. В её прикосновении ощущалась нежность, как раньше. А как было раньше, он никак не мог вспомнить, но точно знал, что было хорошо.
- Новая! Опять залипла? Тазик неси!
Голос Ульяны, поварихи, опять врезался в мозг, отгоняя воспоминания. От неожиданности я опять выронила миску в мутную воду.
- Сейчас я здесь. Зоя. В теле Лельки. Теперь у меня есть ребенок на попечении и работа.
В кабаке стоял невыносимый запах кислого пива, человеческого пота и пережаренного сала. Я мыла посуду, и казалось, что этот запах въелся в кожу, в волосы, в само нутро. Но это был запах жизни. Вернее, выживания.
Я, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова принялась за работу. Мыть нужно быстро и много. Работа нудная, однообразная. Нужно очистить от остатков еды, помыть, ополоснуть, поставить. Каждая дочиста отмытая миска была для меня маленькой победой над хаосом.
Ульяна, помешивая похлебку в чане, искоса наблюдала за новой посудомойкой. Баба была очень странной. Спину ни перед кем не гнула, не заискивала, глаз не прятала. Пришла три недели назад, худая как смерть, с ребенком за юбкой, и даже милостыню не попросила, не стала попрошайничать. Сразу работу попросила. И не просто - дайте что угодно, а деловито так заметила - морковку вы зря целыми бочками выкидываете. Ее если с тмином протомить - и ароматно, и вкусно, да и сытно будет. Повариха, уставшая выбивать провиант у скупого Гнуса, эту мысль оценила.
Взяла ее на работу и не ошиблась. Женщина, назвавшаяся Зоей, была молчаливой, но было видно, что голова у нее светлая, и руки из нужного места растут. И с мальчишкой своим обращается спокойно, даже ласково. Как будто он человек, а не обуза.
- Интересная ты баба , - думала Ульяна, отливая в миску пробу похлебки.
- Выживальщица. Не сломалась. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
Я отнесла таз с ополосками и заглянула посмотреть на сына. Ярик сидел на пороге кладовки, куда его пускала Ульяна, и тихонько, шепотом, считал – …семь, восемь, девять… Он считал кружки на подносе у проходящего подносчика. Его серые глазки были сосредоточены, бровки сдвинуты. Мой маленький стратег. Мы с ним учились так считать - на кружках, на ложках, на шагах от кабака до нашей развалюхи.
Он почувствовал мой взгляд, поднял голову и улыбнулся так, словно мы с ним были заговорщиками в этом враждебном, шумном мире.
– Сколько, полководец? - спросила я тихонько. – Двенадцать! - прошептал он. – Молодец. Скоро и до сотни дойдем.
Ульяна подозвала меня к прилавку и сунула в руки кусок хлеба и ломоть сыра.
- Это вам и мальцом. Ешьте, для работы силушка нужна, а ты дохлая, как смерть, смотреть больно. И… чтобы не скисала тут у меня на глазах. Она отвернулась, делая вид, что ей неловко за эту внезапную щедрость.
Я взяла еду, и комок подступил к горлу.
- Спасибо, Ульяна Петровна. - Иди, иди. Скоро обозники нагрянут, опять аврал будет.
Я подошла к Ярику, разломила хлеб. Сыр был соленым, жирным и невероятно вкусным. Мы ели, прислонившись спиной к теплой печи. Ярик считал дырочки в сыре, путался и заливисто хохотал сам над собой так, что я тоже не могла сдержать смех.
- Ладно, малыш, ты продолжай считать, а мне нужно работать, сказала я, поцеловав его округлившуюся щечку.
И снова подошла к чану. Вода остыла окончательно. Пора менять.