Глава 2

Через три дня после моего “пробуждения” в теле Лельки закончилась последняя горсть муки, которую я берегла. Ярик уже не плакал от голода, он просто тихо сидел, уставившись в одну точку, а это было страшнее. Я знала – нужно искать работу. И не просить меня взять, а предлагать мои услуги.

Кабак “У Гнуса” был единственным в этом маленьком городе под названием “Покровское” местом, где могут быть нужны работники. Он больше напоминал небольшое село с единственной улочкой, на которой и стоял кабак.

Он не просто пах – он вонял. Воняло перегаром, дегтем, кислыми щами и немытой человечиной. Но из-под двери текло тепло, и слышался гул голосов. Источник жизни. Или того, что ее имитировало.

Я оставила Ярика за углом, строго наказав не шевелиться и считать проходящих лошадей, и вошла внутрь.

Внутри царил настоящий ужас. Крики, смех, звон посуды. Дым от лучины ел глаза. Я стояла, впитывая этот хаос, и мой взгляд автоматически начал раскладывать его на части. Я смотрела на этот кавардак и пыталась понять, что я могу тут делать, какие услуги могу предложить. Грязные полы. Горы немытой посуды в углу. Повариха, краснощекая и гневная, швыряла в чан с водой подгнившую морковь и брюкву, ругаясь сквозь зубы.

Я подождала, пока она отвлечется, и, когда она подняла на меня глаза, подошла.

– Хозяйка, – сказала я громко, чтобы перекрыть шум.

– Вижу, отходов у вас целая бочка. У вас так всегда?

Она еще сильнее покраснела, глаза яростно сверкнули.

– А тебе что до этого? Попрошайничаешь? Не стой тут, уходи. У выхода милостыню проси!

– Здравствуйте. Мне работа нужна. И я могу дать вам совет, как вы можете экономить. Я вижу, вы парите коренья для похлебки. А вот если эту морковь, что с гнильцой (я ткнула пальцем в ведро), не варить, а протомить в смальце с луком да с щепоткой тмина? Гниль убрать, а остальное – в жир. Так вы намазку на хлеб вкусную получите. И каждый посетитель спасибо скажет, и копеечку заплатит. И помоев на треть меньше будет.

Ульяна замерла с половником в руке. Она смотрела на женщину холодным, оценивающим взглядом. Было видно, что толк от нее будет, да и работница нужна.

– Ты кто такая? – спросила она, уже без злости, с прищуром. – Меня зовут Зоя. Я умею работать. И ребенка кормить надо. Дайте попробовать, я не подведу. Сегодняшнюю морковь выбросьте, а завтрашнюю я в дело пущу. Не понравится вам моя работа – уйду сама, выгонять не придётся..

Ульяна молча протянула мне грязный нож. Это был пропуск. Только не в рай, а в тылы войны за выживание. Но это было начало.

Мои дни превратились в ритуал. На рассвете – ледяная дорога до кабака. Ярика я всегда беру с собой, и, с разрешения Ульяны я устраиваю его в кладовке, где он тихо сидит у печи. Потом начиналась моя нескончаемая битва с грязной посудой. Я старалась мыть идеально, до блеска. Для меня это было единственной возможности сохранить рассудок, наводя порядок в этом хаосе. И идеально отмытые тарелки, выскобленные котлы были для меня маленькой победой. Я выстраивала их на полках ровными рядами. Раскладывала ложки. Ульяна ворчала, что я выдумываю и лишнюю работу делаю, но в ее ворчании сквозило одобрение.

В перерывах между делом я учила Ярика считать, тихо шепча ему на ушко.

– Смотри, видишь, разносчик несет кружки. Две для мужчины с темными волосами, что сидит у окна, и одну кружку тому рыжему, что стоит у двери. Сколько всего кружек получается?

– Четыре?

– Молодец! Почти. Ведь две кружки плюс одна кружка, то получится три. Мы считали шаги, ложки, монеты в ладке у хозяина. Я старалась скрасить его время как могла. Тут не было других детей, с кем ему было бы интересно, не было игрушек. И меня пугало то, то он не шалил, не бегал, а просто тихонько сидел. Я понимала, что это детям его возраста не свойственно.

Я старалась подмечать, какие люди приходят. Обозники были самыми громкими, голодными и вечно спешащими. Местных жителей сразу видно – самые жадные, брали только пиво и пили медленно, больше проводя время за разговорами. Еще были странники - молчаливые, но щедрые на чаевые. Я старалась разглядеть их, оценить характер, род деятельности. Кто может помочь? От кого нужно держаться подальше?

Ульяна тем временем наблюдала за Зоей. Видела, как она старается, работа в ее руках кипит. Видела, как она одним взглядом останавливает попытку подносчика стащить краюху, и как объясняет ему.

– Игорь, у тебя из рукава мука сыпится. Ты ведь так работу потеряешь. Подносчик, сконфуженный, клал хлеб на место. Видела, как она, улучив момент, протягивает Ярику специально отложенную с обеда корочку с капелькой меда.

– На, солнышко, подкрепись.

– Рукастая, – думала Ульяна, заваривая травяной взвар. – И с головой. Такая здесь надолго не застрянет. Или сломается. Но… не похожа она на ломкую.

Так прошла ещё неделя. Я так втянулась в ритм кабачной жизни, как вязнут в грязи на дороге, глубоко и бесповоротно. Но в отличие от других, я научилась в этом ритме находить свои островки чистоты. Вымытая до скрипа стопка тарелок. Идеально выложенные ложки. Ломтик сыра от Ульяны для Ярика, спрятанный в складках платья.

В это утро в кабаке стояла непривычная суета.

Ульяна, красная от жары и злости, швыряла в чан обрезки копченой грудинки, жесткие, как подметки. – И куда это, прости господи, я дену? И выбросить жалко, и есть невозможно, без зубов останешься! Навару не дают, одни прожилки! Я в это время мыла очередную кучу грязных кружек, но мой взгляд ловил каждое её движение. Почти месяц я выживаю здесь. Но сейчас, в этой ситуации, я увидела возможность проявить себя. Компоненты разрозненные, невзрачные, но если собрать их правильно…

– Ульяна Петровна, – я подошла, вытирая руки о фартук.

– Давайте не варить, а собирать. – Чего собрать? - буркнула она, не оборачиваясь. – Все это.

– Я подошла к столу и жестом обвела груду обрезков, ведро с мутным огуречным рассолам (от остатков солений), луковицу и подсохший кусок ржаного хлеба.

– Из этого можно сделать блюдо, от аромата которого у всех слюнки потекут. Будет обозникам счастье!

Ульяна повернулась, посмотрев на меня с сомнением, но в её взгляде мелькнула искра того самого профессионального любопытства, которое я ловила у себя в мастерской, когда брала в руки незнакомый сорт глины. – Ох, ты и загнула, рассмеялась она.

– Бред. Как из отходов деликатес получится, смеешься надо мной? Ты, Зоя, может, горяченькая от дороги ещё? - А давайте проверим. Дайте мне самый маленький котелок. И доверьтесь на один час. Если не выйдет, то я неделю полы бесплатно мыть буду.

Она помолчала, тяжело дыша. Потом махнула рукой. – Ладно. Чудодей. Вари. Но смальца лишнего не дам. И луковицу ту, что с ростками, бери.

Я взяла в руки котелок и начала готовить. Ещё сильнее порубила обрезки грудинки, не жалея силы. Нужно сделать так, чтобы весь аромат вытопился из них. Подвесила котелок на слабый огонь и бросила в него измельченную грудинку. И старалась не жарить, а томить. Дождалась момента, когда жир из мяса вышел, а кусочки покрылись янтарной корочкой. По кухне разлился аромат копченостей, сильный, мужской. – Зачем сушишь? – не выдержала Ульяна. – Чтобы вкус собрать, – не отрываясь, ответила я. – Чтобы весь этот вкус и аромат в бульон перешёл. Проросший лук я нашинковала тонюсенькими полукольцами. Выбросила зеленые стрелки, а белую часть бросила в вытапливающийся жир. Аромат изменился, стал сложнее, домашнее. Ульяна молча подвинулась ближе, скрестив руки. Тут я взяла кружку и плеснула в шипящий лук мутного огуречного рассола. Шипение было оглушительным! Ульяна аж попятилась. – Да ты с ума сошла! Кислятиной все испортишь! – Это не кислятина, – перекрикивая шипение, сказала я. – Это изюминка. Этот рассол разбудит все вкусы.

Рассол выпарился почти мгновенно, оставив на луке и мясе блестящий, соленый налет. Самое время. Я вылила в котелок кувшин горячей воды.

Пока бульон закипал, я разломала черствый хлеб на куски. Это была основа супа. Она придаст сытости и особенного, домашнего вкуса. Добавила в суп горсть замоченной с утра перловки, и, когда перловка разбухла, добавила кусочки хлеба. И главный секрет – ложку тминных семян, растертых в ступке. Тмин добавлял супу аромат, тепло.

Мы не разговаривали. Ульяна наблюдала, как в мутном, невзрачном вареве начинают твориться перемены. Запах эволюционировал на глазах. Из грубого, копченого, он стал густым, хлебно-мясным, потом в него вплелась кислинка, как яркая нить в серый холст, и все это было объято мягким, тминным теплом.

Я убрала котелок от печи, дала постоять пять минут. Потом черпаком налила немного в нашу миску для пробы. – Ну? – только и сказала Ульяна. – Попробуйте.

Она взяла ложку, обожглась, дунула. Сделала маленький глоток. И замерла. На ее, обычно строгом лице, отразилось изумление. Она сделала еще глоток, закрыла глаза. – Мать честная… – выдохнула она. – Вкусно то как!. И мясо чувствуется, и крупа, и этот тмин… а кислинка-то… она не спереди, а после, как завершение.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

– Как ты это сделала? Ты же ничего особенного не добавляла! Я внимательно следила! – Вы сами все видели, – тихо сказала я, глядя на дымящийся котелок. – Я всего лишь соединила то, что уже было. Этот рецепт не раз на спасет, Ульяна Петровна. Это сборная солянка!

В этот момент в кухню заглянул вечно голодный подносчик Игорь. – Что это у вас тут божественно пахнет? Хозяин спрашивает, почему ему не несут. Ульяна выпрямилась, и ее лицо вновь обрело привычную строгость, но глазах загорелся азарт. – Отнеси ему порцию и скажи, что сегодня у обозников будет не похлебка, а солянка сборная. По медяку за порцию. И чтобы ложки начищали!

Когда Игорь умчался, она повернулась ко мне. – Месяц полов мыть не будешь. С сегодняшнего дня ты у меня не посудомойка. Ты – подручная поварихи. Поняла? – Поняла, – кивнула я, и по щеке неожиданно скатилась слеза. Я была счастлива, что в этом вонючем, жестоком кабаке я только что смогла приготовить так вкусно, что это не осталось незамеченным. И меня признали.

И пока первая порция солянки уходила в зал под восторженные возгласы, я молилась Богу с надеждой, что в нашей с сыном жизни все наладится, по настоящему.