Глава 3

Однажды под вечер, когда основной наплыв клиентов схлынул, и на кухне остались только мы с Ульяной да заснувший на ворохе мешков Ярик, повариха неожиданно ткнула половником в сторону чугунка с остатками супа. - Садись, поешь нормально.

Я, удивленная, послушалась. Она налила мне полную миску супа, положила рядом толстый ломоть хлеба и села напротив, тяжело опускаясь на табурет.

- Смотрю я на тебя, - начала она, и никак понять не могу. Вот вроде баба как баба. А вроде и нет. Работаешь, не охаешь. С дитем своим говоришь, как с равным, объясняешь ему все, ласкаешь. И глядишь поверх всего, куда-то далеко, словно в облаках витаешь.

Я ела молча, чувствуя, как горячий суп согревает меня, насыщает. Что я могла ей ответить? Что я и правда «не здесь», и даже «не отсюда»?

- Места здесь мало, Ульяна Петровна, для мыслей. Вот и улетают они.

- Места… - фыркнула она. - Тут и для жизни-то места мало. Особенно для таких, как ты. Ты ж явно не для этого создана.

- А для чего? - спросила я искренне, отрываясь от миски.

- Для дела стоящего. Вот свёкр мой покойный, горшечник был. И у него такой же взгляд был, как и у тебя, когда за круг свой садился. Он так же, как и ты, всё время в облаках витал, все выдумывал что-то. А какие блюдца у него получались, тонкие, звонкие! Глаза Ульяны заблестели от воспоминаний.

Я замерла с ложкой на полпути ко рту. Это было так точно и так неожиданно, что перехватило дыхание. - Я… не знаю... - Знаешь, - упрямо сказала Ульяна. - Просто некуда тебе это знание приложить. Здесь, в этой вонючей дыре… - она махнула рукой вокруг.

Она встала и подошла к притолоке, где у нее была спрятана маленькая берестяная табакерка, и, понизив голос, сказала: - Тебе земля нужна, своя. И рукам своим дело дать, настоящее, что бы и доход приносило, и для души отрада была.

- И где ж ее взять, эту землю? - спросила я с горечью, которую обычно прятала глубоко в душе.

- У нас с сыном нет ни кола, ни двора.

Ульяна вернулась за стол, опять устроившись напротив.

- Слушай сюда. Завтра к полудню обоз придет. Он идёт из-под Торжка в Заречье. И старший у них - Гришка.

- Заречье? - переспросила я. Название ни о чем не говорило. - Деревня. Вернее, была деревней. В полутора днях езды отсюда. Летом еще ничего, а зимой настоящая глухомань. А больше года назад мор на деревню напал, лихорадка какая-то. Сколько людей полегло, не сосчитать. Некоторые семьи полностью вымерли, где-то один-два человека остались. Людей полегло… много. Скот весь вымер. Кто смог, тот уехал. Остались старики да те, кому некуда бежать. Дома пустые стоят, огороды зарастают.

Сердце пропустило удар. Сама мысль о потере близких выбивала почву из-под ног.

- И что? - осторожно спросила я. - А то, что староста их, Лука, теперь каждому, кто не сбежал, готов руки целовать. Работники нужны. Землю обрабатывать некому. Дом пустой отдаст, только живи да оживляй. Тяжело там, конечно, гибло. Но земля-то хорошая. Река близко, лес. С голоду точно не умрете.

Она посмотрела на меня оценивающе. - Гришка обозом тем правит. Он в Заречье товар везет, а обратно лес и пеньку берет. Если упросишь его взять тебя с мальцом, то он не откажет, довезет. А там уж как договоришься. Руки у тебя есть, голова на месте. Может, и приживешься. А здесь… - её взгляд скользнул по закопчённым стенам, - здесь ты сгниешь, медленно, но верно. Как та морковка в моем ведре.

Я сидела, обхватив миску руками. Предложение было неожиданным, но оно дарило возможность. Страх шевельнулся в животе. Неизвестность. Болезнь. Голод в чужом, пустом месте. - А мор? - выдохнула я. - Он может вернуться? - Знахари говорят, что нет. Кто выжил - тем уже не страшен. Как оспа. Но знаешь, всего не предусмотришь.

Мы замолчали. На кухне было тихо, только потрескивали угли в печи да посапывал Ярик. - Почему вы мне это говорите? - спросила я, наконец. - Что вам с того? Ульяна нахмурилась, будто сама себе не рада. - А кто ж его знает. Может, надоело смотреть, как гниёт что-то живое. Может, вспомнила свекра. Он ведь тоже с нуля начинал, даже в землянке жил, пока свою мастерскую не поставил.

А может… - она резко встала и принялась складывать в чан грязную посуду, - может, просто хочу посмотреть, справишься ты или нет. Вот ты и решай. Завтра Гришка со своим обозом будет здесь. Если хочешь, то я перед ним слово за тебя замолвлю. Скажу, что работница ты толковая и честная. А дальше сама разберешься. Хотя делать тебе здесь больше нечего.

Она вышла во двор, хлопнув дверью, оставив меня одну с бурлящими мыслями и теплой миской в руках. Я посмотрела на спящего Ярика, на его худые щеки, на ресницы, лежащие тенями. Потом обвела взглядом кухню: грязные стены, горы посуды, ведро с отбросами. Это действительно была не жизнь, а выживание, как отсрочка перед медленной смертью.

Заречье. Пустые дома. Добрая земля. Слова Ульяны звенели в ушах. Это был шанс. Страшный конечно, опасный, почти безумный. Но это был шанс. Не выживать в чужом теле на краю чужого мира, а начать строить свой. Пусть с нуля. Пусть на костях и пепелище.

Я допила похлебку до дна, встала и подошла к окну. Начинало смеркаться. Где-то там, за лесом, стояла деревня Заречье.

- Спасибо, Ульяна, - тихо сказала я в темноту уже пустой кухни. Решение созрело, твердое и ясное. Завтра я поговорю с Гришкой, и если он согласится, значит я выбрала верный путь.