Глава 12

На следующий день, закончив с посадками, я сказала Ярику: - А теперь, мы отправляемся в поход. Пойдём искать гончарню. Его глаза загорелись азартом первооткрывателя. Мы взяли с собой мешок и кусок хлеба и отправились за овраг, следуя указаниям Анфисы.

Дорога шла через лес, ещё редкий и прозрачный, потом вниз, по крутому склону. И вот, в лощине, мы увидели её. Гончарня выглядела как дом, из которого только вчера ушли люди. Высокая, заросшая мхом стена, и крепкий, крытый дранкой сарай с приземистой печью сбоку. Дверь в сарай висела на одной петле, приоткрытая. Вокруг все заросло крапивой, которая лезла из щелей фундамента и полынь курчавилась у порога. Свод печи действительно просел посередине, но не рухнул - огромная трещина, как шрам, зияла в обмазке.

Воздух здесь пах холодной золой, сырым деревом и - да, всё тем же горьковатым, едким запалом глиняной пыли, который, казалось, въелся в стены навсегда.

Я толкнула скрипящую дверь. Внутри царил беспорядок. Он выглядел поспешным, трагическим. На широких лавках лежали комья необработанной глины, засохшие и потрескавшиеся, как земля в засуху. На полу валялись простые деревянные стеки, деревянная скалка для раскатывания пластов. В углу стояли готовые, но неглазурованные горшки, покрытые тонким слоем пыли. Казалось, мастер только отвлёкся на минуту.

Я подошла к одному из горшков, смахнула пыль с края. Палец встретил шероховатую, прохладную поверхность. - Смотри, - прошептала я Ярику. - Они ждали. Просто ждали, когда за ними придут. - А почему их не забрали? - так же тихо спросил он. - Не успели, - так же тихо ответила я. - Или некому стало.

Мы вышли к печи. Рядом, под навесом, виднелись ямы-заготовки. Я спустилась в одну, неглубокую. Киркой, валявшейся рядом, копнула. Под тонким слоем прошлогодних листьев лежала плотная, синевато-серая, холодная глина. Я взяла ком, помяла в пальцах. Она была чуть влажной, пластичной. - Вот она, - сказала я уже громко. - хорошая, добрая. - А печь мёртвая? - Ярик потрогал грубые кирпичи. - Нет. Она просто спит. Её нужно разбудить. Свод приподнять, почистить, трещину замазать.

Я заглянула в чёрный зев. Внутри пахло гарью и пустотой. И на самом дне, среди груды поленьев, так и не ставших огнём, лежал черепок. Я просунула руку и вытащила его. Небольшой, с волнистым краем, покрытый потёчной глазурью. Брак. Я вышла на свет. Ярик смотрел на черепок, затаив дыхание. - Что это? - Это… неудача мастера, - сказала я, поворачивая его на ладони. Глазурь переливалась тускло, как старая зелень. - Он не вышел. Но его сохранили как память, а может и как урок. Я положила черепок в карман и еще раз осмотрелась.

Тут, в самом углу, за лавками, на которых лежала засохшая глина, я увидела три запечатанных кувшина. Сердце пустилось в пляс. - неужели это то, о чем я думаю?

И я не ошиблась. В кувшинах лежала готовая к работе глина.

По дороге домой Ярик забрасывал меня вопросами. - А мы из этой глины тоже горшки сделаем? - Попробуем. Сначала маленькие. Потом, глядишь, и большой горшок для щей выйдет. - А печь задымится? - Задымится. Только для этого надо людей позвать. Без помощи нам будет сложно. - А они придут? Я посмотрела на него и улыбнулась. - Если правильно попросить. Я думаю, не откажут.

Вечером я зажгла несколько лучин для яркости. Мы выложили глину на чистую тряпицу у печи. Я отщипнула маленький кусочек, уже слегка согревшийся, и протянула Ярику. - Вот. Подержи. Он взял, сжал в кулачке, разжал. На серой массе остался четкий отпечаток его ладошки. - Ой, - прошептал он. - Она меня запомнила. - Да, - кивнула я, глядя, как пламя играет в его серьёзных глазах. - Она всё запоминает. И тепло, и форму. Она теперь с нами. Я взяла больший ком и начала медленно мять его в руках, как тесто. Холодное недоверие постепенно уступало, масса становилась послушной, живой. Мы сидели так, просто чувствуя материал. А за окном сгущались сумерки. Из темноты доносились негромкие звуки: где-то скрипнул колодезный журавль, с реки донесся всплеск - наверное, поздняя рыба кормилась. В двух окнах напротив зажглись тусклые, дрожащие огоньки - неяркие, как светлячки.

Прошло несколько дней. Посадки дружно пошли в рост, на грядках показались ровные зеленые рядки всходов. Однажды, возвращаясь от ручья с ведрами воды, мы увидели у калитки пожидающего нас старовсту Луку.

- Здравствуй Зоя, - кивнул он сдержанно.

Я поставила вёдра на землю, и вытерла руки о фартук. - Слушаю вас, Лука. Он помолчал, словно выверяя слова. - Анфиса болтает, будто ты гончарню приглядываешь. Будто печь поправить хочешь.

- Хочу, - просто сказала я. - я умею с глиной работать. Могу гончарню поднять. - Место там тёмное, - сказал он, и в его глазах на миг мелькнуло что-то глухое и бездонное. - Федосеевы там мора и надышались. Все до одного. Как и многие. Потом двери в гончарню и закрыли. Руки ни у кого не поднимаются. Не то чтобы проклятое… Болью пропиталось. - Места не болеют, Лука, - тихо, но твёрдо возразила я. - Люди болеют. Или затихают от горя. А место просто ждёт. Я не боюсь этой тишины. Я хочу наполнить её жизнью. Я начну. А там, глядишь, и другим станет не так страшно вспоминать.

Он пристально посмотрел на меня своими яркими, синими глазами. Потом крякнул. - Ну что ж, твоя воля. Только людей звать на такое дело не спеши. Кто захочет, сам придет. - Я и не буду звать, - произнесла я, глядя ему в глаза. Лука медленно кивнул, словно мы заключили негласный договор. Потом он снял с плеча холщовый мешок. - Держи.

Я развязала шнурок. Внутри лежал небольшой, но увесистый брусок серой каменной соли, завёрнутый в бересту, кусок соленого сала, лук и два небольших полотняных мешочка: один с ячневой крупой, кажется, - другой с сушёным горохом. - Это… - я не нашла слов. - Не благодари, - отрезал он. Осенью вернёшь урожаем. Он развернулся и ушёл своей неспешной походкой, не дожидаясь ответа. Я стояла, держа в руках этот бесценный дар.

Теперь у нас было достаточно соли. И это меняло всё. В тот же день, вспомнив схему, я, раздобыв гибких ивовых прутьев, принялась за работу у крыльца. Ярик сидел рядом, подавая то один прут, то другой, завороженно следя, как в моих руках хаос превращается в форму. - Что это будет, мам? - Ловушка для рыбы, - объясняла я, заплетая прутья в косичку-обруч. - Верша. Рыба заплывёт сюда, в эту воронку, а назад хода не найдёт. - Хитро! - восхищённо прошептал он. - А мы её где поставим? - В тихой заводи, где коряги. Там рыба любит стоять.

К вечеру верша была готова - неказистая, кривая.. Мы отнесли её к реке, нагрузив внутрь камушки для груза и положив кусочки черствого хлеба для приманки. Закрепили верёвкой за крепкий корень на берегу. - Ловись рыбка, - сказал Ярик ловушке, погружая её в тёмную воду. - Утром проведаем.

Утром, как проснулись, мы бегом побежали к реке. Верша была на месте, но чувствовалось - в ней кто-то есть. Тяжёлый, сильный. Мы с трудом вытащили её на берег, и из узкого горла ловушки блеснула серебристая чешуя и махнул мощный, пятнистый хвост. - Щука! - ахнул Ярик. - Ого-го какая! И правда, это была щука. Не огромная, но солидная, на хорошую уху. Она билась в плетёной темнице, сверкая круглым, золотистым глазом. - Ну, голубушка, прости, - сказала я, уже по-хозяйски.

Будем знакомы. Мы несли её домой, как трофей. Ярик шагал впереди, выпятив грудь, а я сзади, и мы напевали на мотив какой-то забытой песни придуманные на ходу слова: «Эх, плетёная верша-головня, Поймала нам рыбину не малую! Не судачка, не окунечка - Целую щуку-зубастечку!»

Ярик подхватывал, фальшивя, но от души: «Щука-щука, не сердися, В нашу уху просися!» Мы хохотали, спотыкаясь на кочках, и щука в мешке отчаянно дёргалась, будто вторила нашему ликованию.

Дома я её разделала, нарезала крупными кусками и опустила в котелок с холодной водой. Потом бросила туда горсть ячневой крупы из мешочка Луки, целую очищенную луковицу и посолила. Аромат пошёл такой, что Ярик не отходил от печи. - Мам, вкусно будет? - Очень вкусно, - улыбнулась я.

Уха получилась наваристой, густой, с янтарной жиринкой. Мы ели её, обжигаясь, прямо из одной миски, сидя на крыльце. И пели уже тихо, под треск поленьев в печи, другую песенку - медленную, убаюкивающую, о реке и о травах, что растут у воды. Я пела, а Ярик, привалившись ко мне боком, лишь мурлыкал под нос, повторяя запомнившиеся слова. Его глаза потихоньку слипались.

Я смотрела на золотистую полоску заката над лесом и чувствовала сытую теплоту. И понимала, что жизнь состоит из таких вот моментов. И с каждым таким моментом наша жизнь, словно по кирпичику, строится заново.

Ярик, свернувшись калачиком у меня в ногах, уже подрёмывал, уткнувшись носом в мой подол. Он дышал ровно, и в каждом его выдохе чувствовалось спокойствие.

- Мам… - вздохнул во сне Ярик и прижался крепче. - Я тут, - шепнула я, проводя рукой по его колючей макушке. - Спи.

И ведь что удивительно: чем больше простых, бытовых, тёплых кусочков ты в себя вмещаешь, тем меньше места остаётся для той прежней, леденящей пустоты.

С другой стороны, а что будет завтра? Завтра надо идти к гончарне. Лука Петьку-кузнеца должен найти. Найдёт ли? А Петька захочет ли? У него ведь, поди, своя пустота в доме, побольше нашей. Захочет ли он помогать чужой, да ещё и такой призрачной затее?

Эх, Зоя, опять забегаешь вперёд, - мысленно одёрнула я себя. Сначала утро. Потом завтрак. А дальше посмотрим.

Я осторожно поднялась, чтобы не разбудить Ярика, взяла его на руки - ох, и тяжел же стал за эти недели, поправился! - и занесла его в избу. Уложила на лавку, укрыла, и подошла к полке. Там стояла наша вылепленная крыночка. В сумерках она была почти не видна, просто тёмный силуэт. Я протянула руку, дотронулась до края. Она подсыхала.

Я повернулась к печи, подбросила хворост. Угли ярко вспыхнули, отбросили на стены тёплые, пляшущие тени. И в этих танцующих пятнах света мне вдруг ясно представилось наше будущее. Я представила жаркое, раскалённое нутро печи, из которого я вынимаю не черепок, а целый горшок.

Я прикрыла заслонку печи, оставив лишь узкую щель, чтобы жар до утра держался. И пошла спать. Завтра будет новый день.