Глава 11

Мы проснулись с первым светом, и выйдя на крыльцо, вдохнули свежий, по-весеннему мягкий воздух. Трава стояла зелёная, влажная от росы. Мы взяли верёвки и отправились к опушке леса за валежником. Ярик вёл меня к знакомому месту за пряслом, где лежало много сухих, выбеленных временем веток. Мы работали быстро и молча, связывая их в аккуратные вязанки. Возвращались уже по просохшей тропе, неся наше «утреннее сокровище» - без него наш очаг замолчал бы к вечеру.

Позавтракав простой кашей, я сказала Ярику: - Собирайся. Пойдём к Анфисе Петровне. Договорились о деле потолковать.

Дом Анфисы стоял чуть поодаль и выглядел ухоженным. Резные наличники на окнах были подкрашены, крыльцо подметено. Она вышла нам навстречу. - Заходите, заходите, голубушки, - засуетилась она. - Я как раз самоварчик ставлю.

Её изба поразила меня с первого взгляда. Она выглядела сказочно. На полках, вместо привычной пустоты, стояли глиняные миски и крынки простой работы, но с особым, душевным изяществом. На стене висела вышитая льняная дорожка с примитивными, но яркими петухами. И повсюду - сухие травы, связки лука, пучки целебного зверобоя и душицы. - Садитесь у стола, - пригласила Анфиса. - Я тебе, Зоя, картофелин отобрала, на семена. Крепкие, свои. - Спасибо вам огромное, - искренне сказала я. - Мы вчера землю вспахали, как раз место готово. - То-то, видела, - кивнула она, наливая кипяток в заварник. - Дымок от вашей трубы пошёл. Первый раз за много месяцев от того дома дым идёт. - Она помолчала, и её лицо вдруг посерело. - После мора… в половине домов трубы холодные. И стоит тишина, что в ушах звенит. А ваш дымок… он как голос. Тихий, но живой.

Ярик спросил: - Тётя Анфиса, а много тут раньше народу жило? - Ой, милок… - она качнула головой. - Село было богатое, звонкое. Заречье ведь неспроста. За рекой - глины залежи знатные. Гончарня тут была. Посуду делали такую, что на ярмарку в город возили. И гармонь всегда играла, и молодежь песни пела.

Слово «гончарня» ударило меня в самое сердце. Я невольно сжала руки на коленях. - Гончары? - переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - А что… осталось от них что-нибудь? Анфиса вздохнула. - Осталось… Печь обжигальная в лесу за оврагом, разваленная. Да ямы, откуда глину брали. Да фамилии на погосте. Мор всех скосил, мастеров не пощадил. У хозяина гончарни весь род вымер. А без мастеров и дело умерло. - Она отпила чаю и посмотрела на меня. - А ты что так заинтересовалась, голубушка? - Тянет, - честно призналась я, чувствуя, как во мне поднимается острый, давний интерес. - Руки помнят что-то. Может, и смогла бы что-то простое слепить, если б глину нашла да печь поправить… - Вот как? - в глазах Анфисы вспыхнул живой огонёк. - Ну, это дело! Место я тебе покажу. Глина там - сам Бог велел брать. А печь… стенки целы, свод только просел. Мужиков собрать, за неделю ладком можно. Только… кому теперь посуда-то нужна? Нас, старых да малых, по пальцам перечесть. - Нужна, - тихо, но уверенно сказала я. - Селу нужно оживать. А чтобы оживать - надо не только хлеб сеять. Надо и красоту иметь. Хоть простую. Крынку, из которой молоко пить. Миску, в которой щи есть. Чтобы из своей, глиняной, тёплой.

Я видела, как меняется её лицо. От скепсиса к задумчивости, а затем - к тихому согласию. - Правда твоя, - прошептала она. - Мы тут как будто жизнь в одну краску обмакнули. Только выживаем. А ты про красоту говоришь. - Она встала, взяла с полки одну из мисок. - Вот, последняя работа, наверное. Как в руки беру - она тёплая. Совсем как живая. Она поставила миску на стол. Простую, с чуть неровным краем. В ней была душа.

- Ладно, - решительно сказала Анфиса, отряхивая печаль. - Это дело на перспективу. А сейчас - дело на сегодня. Семена. Она начала выкладывать на стол маленькие узелки: морковь, свёкла, лук, тёмные зёрнышки репы. Поделилась горохом и бобами. - Это всё от своих семян. Приспособленные. Бери. И цветы вот эти, - она указала на отдельный пакетик. - Их у крыльца, у капусты посей. И красно, и червей всяких отвадят.

Я благодарила, чувствуя, как принимаю не просто семена, а эстафету. - Анфиса Петровна, - начала я осторожно. - А как вы думаете… если бы мы, допустим, не просто так жили, а… всем миром кому-то крышу поправить? Чтобы не поодиночке… Она посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом. - Ты об общине говоришь. Которая была. Она и есть, да… сердце у неё перестало биться. А чтобы забилось снова… нужен первый толчок. Нужно, чтобы кто-то начал. Не за себя, а за всех. - Она помолчала. - Луке я говорила: «Собери людей». А он говорит: «Кого соберу? У всех своя беда, своя пустота». А ты… вы с парнишкой… у вас пустоты нет. Вы её уже своей жизнью заполняете. Может, от вас и пойдёт волна.

Мы уходили от неё, нагруженные семенами, картофелинами и невероятно важным разговором. На пороге она крикнула вдогонку: - А про гончарню не забудь! Как грядки управишь, сходи, посмотри место! Я обернулась и кивнула.

По дороге домой Ярик спросил: - Мам, а мы правда горшки делать будем? - Будем, - ответила я, глядя на наш дом вдалеке. - Сначала домашние дела. Потом - красоту. А потом… может, и общее дело найдём. Наш дымок из трубы был теперь хорошо виден - ровная струйка, растворяющаяся в небе. И глядя на него, я думала о старой печи в лесу, о холодных домах, о зёрнах в кармане. И чувствовала, как что-то большое и тихое, словно само сердце Заречья, замершее от горя, делает первый, осторожный вздох. Началось.

Дома, разложив на столе сокровища от Анфисы, мы с Яриком устроили настоящий совет. Картофелины, похожие на старые, добрые монеты, зёрна моркови, похожие на ржавую пыль, круглые зёрнышки репы. - Ну что, солнышко, - сказала я Ярику. - Где что будем селить? Он нахмурился, серьёзно разглядывая семена, потом поднял на меня ясный взгляд. Ярик подпер щёку кулачком, водил взглядом по зёрнышкам, будто разгадывал карту. Потом лицо его просияло.

- Картошку… картошку надо закапывать там, где солнышко весь день светит. Она же большая, тяжёлая! Ей надо сил набраться. - Верно, - кивнула я. - А лук с морковкой? - Их - рядышком! - оживился он. - Как мы с тобой. Чтобы не скучно было. Я рассмеялась. Детская логика была чистой и безошибочной, как родник. - А репа? Куда репу пристроим? Он задумался на секунду, потом вскочил и ткнул пальцем в окно. - Прямо тут! У самого крыльца! Чтобы мы выходили - а она нам: «Здравствуйте! Я тут! Я подрастаю потихоньку!» И мы будем каждый день с ней здороваться и смотреть, как она круглеет.

Его план был прост, ясен и полон такой сердечной теплоты, что у меня в груди что-то сладко сжалось. Это было лучше любой агрономической науки. - Прекрасный план, - сказала я. - Так и сделаем. А теперь - руки мыть, и за дело. Потом чаю с мёдом сварю. - С мёдом? - глаза у Ярика стали круглыми. - Откуда? - Это сюрприз, - улыбнулась я, вспоминая, как Анфиса сунула мне в карман маленький, тёплый, залитый воском горшочек вместе с семенами. - За хорошие мысли и доброе сердце они сами находятся.

Потом мы вышли на огород. Земля, вскопанная вчера, была теперь тёплой, рыхлой и послушной. Мы с Яриком сделали первую, самую главную борозду под картофель. Он нёс лукошко с клубнями, а я, отмеряя шаг, клала их в землю глазками вверх. - Растите большими и сытыми, - шептал Ярик каждому клубню, закапывая его ладонями. - Кормите нас, а мы вас беречь будем. Мы трудились до самого вечера, пока спина не начала ныть, а тени не стали длинными и синими. Староста Лука проходил мимо, возвращаясь с реки с удочкой. Он остановился, посмотрел на наши ровные, аккуратные грядки, уже засеянные луком и морковью, на холмики картофельных лунок. Молодцы. И прошел мимо, оставляя за собой тихий звук шагов по мягкой земле.

Вечером, уже в сумерках, мы с Яриком сидели на крыльце и пили чай из глиняной кружки. И тут я увидела: из трубы дальнего дома, того, что стоял на отшибе и казался совсем мёртвым, тоже поднялась тонкая, неуверенная струйка дыма. Потом ещё из одной. - Смотри, Ярик, - тихо сказала я. - Смотрю, - так же тихо ответил он. - Это тётя Анфиса, наверное, пошла, наведалась к Фёклам-то… Говорила, печь у них задымить надо, просушить. Я не стала спрашивать, кто такие Фёклы. Просто смотрела на эти новые дымки, слабые, как первые пульсации. Анфиса не стала ждать какого-то всеобщего схода. Она просто пошла и растопила печь в холодном доме. Потому что кто-то должен начать. И теперь этот кто-то был не только я.