Глава 10

Работа началась с того, что мотыга отскакивала от спрессовавшейся корки. Ярик, помогая мне выдирать цепкие корни лебеды, спросил: - Мам, а мы её точно разбудим? - Обязательно, - ответила я, чувствуя, как под тонким слоем дерна уже подаётся мягкая, живая земля. - Смотри. Я загнала мотыгу глубже и с силой перевернула пласт. Тёмная, почти чёрная, влажная земля легла сверху, тяжелая и бархатистая. - Вот она, - прошептал Ярик, касаясь её ладонью. - Настоящая. - Настоящая, - подтвердила я. - Теперь нужно с ней договориться, где что расти будет.

Мы трудились молча, поглощённые простым и важным ритмом. Вдруг у забора появился староста Лука. Он стоял, опираясь на палку, и его острый взгляд скользнул по жалкому клочку вспаханной земли. - На лёгкое дело не рассчитывали? - спросил он без приветствия. - Нет, - так же просто ответила я, выпрямляясь и вытирая пот со лба. - Но и на невозможное - тоже.

Лука медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнул какой-то новый, оценивающий отблеск. Он ничего не сказал, лишь коротко кивнул стоявшим позади двум мужикам. Те молча, как добротные механизмы, вошли в огород, и работа закипела с непривычной скоростью. Лопаты легко вонзались, пласты переворачивались с глухим, сытым звуком.

Один из мужиков, коренастый и молчаливый, бросил, проходя мимо меня с корнем в руках: - Тут, хозяюшка, под капусту навоза бы подбросить, коли найдётся.

- Запомню, - искренне поблагодарила я. - А картошку как глубоко сажать? - Картошку - на ладонь глубиной, не больше, - отозвался второй, не отрываясь от работы.

- И хорошенько ногой притоптать после, чтобы мышь не учуяла. Я слушала, кивала, и в голове сама собой складывалась строгая, ясная картина будущего огорода.

Когда мужики закончили и ушли, мы с Яриком долго стояли, глядя на ровные, тёмные полосы вспаханной земли. Они парили в прохладном воздухе, отдавая влагой и силой. - Теперь она наша, - сказал Ярик негромко, по детски восторженно. - Будет наша, - поправила я. - Мы теперь с ней в долгу. Нужно оправдать.

Вечером мы пошли к реке - отдать долг тишине и попробовать поймать награду. Река оказалась щедрой: пять плотвичек, одна - солидная, для запекания. Ярик нёс кузовок, заглядывая в него каждые три шага, как в сундук с сокровищами. Возвращаясь, мы встретили женщину, как я потом узнала, Анфису, нашу соседку. Она шла навстречу с небольшим кувшинчиком. - Ого, с добычей! - улыбнулась она, заглянув в наше лукошко. - И немаленькой. Молодцы. - Повезло сегодня, - ответила я. - И я не с пустыми руками, - сказала соседка. Она поставила кувшин, достала из-за пазухи два тёплых яичка в тряпице. - От моих несушек. И молочка козьего парнишке на подрастание. Вижу, дело у вас спорится, силы нужны. Я хотела отказаться, но Анфиса махнула рукой: - Не гневи меня. Взаимно всё. Я семян тебе дам, ты мне руками поможешь. Приходи завтра, потолкуем. - Спасибо, - сказала я, и это «спасибо» было за всё: за яйца, за молоко, за предложение о завтрашнем разговоре, которого мне так не хватало. - Обязательно приду. - После обеда, - кивнула она и засеменила дальше по тропинке.

Дома, растопив печь, я приготовила ужин. Мелкую рыбку - в душистую уху, крупную, обмазанную яйцом и завернутую в лопух, - закопала в золу. Пока всё готовилось, я подогрела в кружке молоко. - Пей, - сказала я Ярику. - Чтобы кости крепли. Он пил медленно, с важным видом, и я видела, как это простое тепло разливается по нему, согревая не только тело. Ужин в тот вечер был тихим. Мы ели запечённую рыбу, которая таяла во рту, и хлебали уху, чувствуя, как она возвращает силу каждой клеточке.

Поужинав, мы с Яриком вышли на улицу, чтобы перед сном глотнуть ночного воздуха. Я машинально подняла глаза к трубе - но её контур терялся в темноте, и никакого дымка видно не было. Только холодное сияние первых звёзд и чёрный вырез крыши против неба.

- Ничего не видно, - заметил Ярик, следуя за моим взглядом. - Да, малыш. Не видно.

Я обняла его за плечи, и мы стали просто смотреть. На тёмную массу нашего огорода. На бледную ленту тропинки, на отблеск далёкой воды. Дом за спиной был тёплым и тёмным, как гнездо. И не нужен был видимый дымок - его присутствие угадывалось в тепле, идущем от бревенчатой стены, в запахе хлеба и золы, который висел вокруг нас.

- Пахнет нашим, - сказал Ярик, вдыхая полной грудью. - Так и есть, - согласилась я. - Это и есть самый главный знак. Запах своего дома. Его не увидишь, но его ни с чем не спутаешь. Я почувствовала, как он прижался ко мне, и поняла, что именно он стал центром всего этого огромного, тёмного мира.

Вдруг мой взгляд упал на поленницу у стены сарая. Она была почти пуста - лишь несколько щепок и одно кривое полено. - Ой, - вырвалось у меня. - А ведь завтра утром печь топить будет нечем. Совсем за делами забыли. - Так мы сейчас! - Ярик тут же встрепенулся, готовый к ночному подвигу. - Не сейчас, - удержала я его. - Темно. Завтра, с первым светом, первым делом - в лесок за валежником. Это будет наша первая задача. Без дров - ни завтрака, ни чаю. Запомнил? - Так точно, - кивнул он с полной серьёзностью, уже строя в голове план похода. - Вон там, за пряслом, сухих сучьев много. Я видел. - Вот и хорошо. Значит, спим. Завтра большой день: и дрова запасти, и к Анфисе сходить, и семена в землю отпустить. Мы ещё немного постояли, слушая, как где-то далеко, в лесу, кричит сова.

Спалось нам в тот вечер мягко и особенно сладко. Жизнь налаживалась.