Глава 39

Утро наступило непозволительно быстро. Дети ещё спали, обнявшись, под платком Светланы. Я оставила её караулить этот хрупкий покой, а сама спустилась вниз, в общий зал постоялого двора, где уже пахло пшённой кашей и молоком.

За деревянным столом сидели Архип и Гриша. Разговор, судя по их серьёзным лицам, шёл важный. Гриша что-то отмечал угольком на бересте и пахал руками, что-то изображая.

– Садись, хозяйка, – кивнул мне Архип, отодвигая скамью.

– Думаем, как богатство наше в добро превратить.

Так, за простым завтраком из каши и отварных яиц мы стали совещаться, как и что купить в первую очередь. Гриша, знавший все ярмарочные цены, пытался донести до нас всю информацию.

– Лошадь рабочая обойдётся вам в пятнадцать серебряников. Конечно, не молодая, но и не развалина. Корова… Корова дороже. Дойная тёлочка будет стоить от двадцати серебряников. Это если повезёт и продавец вас не обманет. – Куры с петухом стоят копейки, – вставил Архип. – Десяток отдадут за двадцать медяшек, от силы двадцать пять.

– А вот телега… Без своей телеги мы не обойдёмся. Новая, крепкая – десять серебряников. Можно пользованную поискать, за пять-семь.

– А где лошадь держать будем? И кто за ней смотреть будет? Ей ведь нужно место, и уход хороший.

– У меня будет. Раньше, до мора, у меня была лошадь, да и пару свиней держал. Семья большая была…. Он на минуту замолчал, задумавшись. Так что сарай подправлю, туда и заселим. А вот если большим хозяйством заняться, то тут строить нужно.

Мы подсчитали остаток от выручки. Отложили процент, положенный деревне, и отдельно то, что причитается людям за работу. Сумма, ещё вчера казавшаяся баснословной, под натиском необходимого начала таять на глазах. – А чем животных кормить? Корм нужен для животных, что бы хватило до ярмарки в Стар-городе. Сено, овёс. Может ещё что-то, чего я не знаю?

– Сено не нужно, трава молодая, высокая, – задумчиво проговорил Архип. – А на зиму заготовим сами, как раз пришла пора страдовать.

– Для всей деревни крупы да муку взять. И для себя – мука, крупы, мёд и соль. Много соли.

Мы составили список. Главная покупка для нас сейчас – лошадь и телега. Куры – быстрая отдача. Корова… Корова была мечтой, самой дорогой. Мы решили отложить её покупку до следующей ярмарки.

Потом, когда всё остальное было оговорено, я осторожно добавила. – И ещё. Детям нужно прикупить ткань на платья. И, может, ленточки, обувку. Им нужно почувствовать, что их не просто спасли, а… приняли.

Гриша одобрительно мотнул головой.

– Верно. Доброе дело сделали.

Покупка лошади оказалась целым сражением, где Архип был главным стратегом. Мы подошли к конному ряду, где стояли десятки лошадей всех мастей и возрастов. Воздух был наполнен такой смесью ароматов, что мне, неподготовленной городской жительнице, поплохело. Ржание лошадей, фырканье, громкие голоса торговцев сводили с ума.

– Красавица, загляденье! Для такой девицы, как ты – самый раз, – зазывал один, хлопая по крупу гнедой кобылы. Архип прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону. Он внимательно смотрел по сторонам. Наконец он остановился перед спокойной, коренастой лошадью мышастой масти. Она стояла, равнодушно жуя сено, и в её тёмных, умных глазах читалось стоическое терпение.

– Эта по чём? – коротко спросил Архип у продавца, дородного мужика в замасленном полушубке. – Ого, знаток подошёл! – обрадовался тот.

– Знакомьтесь! Кобыла Манька, семь лет от роду, зубы целые, ноги крепкие! Двадцать серебряников и ни медянкой меньше! Посмотри, какая ладная!

– Двадцать серебряников!? – рассмеялся Архип. Ты словно рысака заморского продаёшь! – Давай-ка, лучше зубы посмотрим.

Начался ритуал осмотра. Архип, не обращая внимания на ворчание хозяина, властно взял лошадь за морду, заставил открыть рот, долго и придирчиво разглядывал. – Видишь, тут зацепы стерлись? – показал он пальцем, обращаясь ко мне и Грише. – И окрайки. Этой лошади не семь лет, это все десять, если не больше. – Да ты что, слепой?! – возмутился продавец. – А вот холка… – Архип, игнорируя его, провёл рукой по спине. – Чуть забита. Значит, в хомут ставили, и не раз. Работяга. Это хорошо. Но цена… двадцать – это за молодку. А тут – не больше десяти. – Десять?! Да ты с ума сошёл?! пятнадцать, и то, как родному брату отдаю! – Брат твой, небось, поумнее будет, – вступил в торг Гриша, потирая руки с деловым видом. – Послушай, друг, лошадь-то никуда не торопится, да и мы не спешим. Вот рядом парень рысака продаёт, молодого. Мы могли бы и туда… – Рысак на пашне через неделю ноги протянет! – парировал продавец, но уже без прежней уверенности.

– Ладно, пятнадцать. Последняя цена. – Пятнадцать так пятнадцать, – невозмутимо сказал Архип, уже осматривая ноги, щупая суставы. – И телегу возьмём в придачу. Вот эту, – он кивнул на добротную, немного потертую телегу с боками, обитыми железом. – Да ты совсем рехнулся! Телега отдельно пять серебряников стоит! – Стоила, когда была новая, кто спорит, – парировал Гриша. – А сейчас у неё колесо поскрипывает, сам посмотри! Нам ещё вкладываться, ремонтировать. Пятнадцать за всё. И травы свежей положи. А то как она у нас, голодная, до утра протянет?

Торговались мужики ещё добрые четверть часа. Мы отходили и возвращались. Продавец клялся, что сбросит с плеч родную мать, но не цену. Архип молча указывал на мелкие недостатки. В итоге сошлись на шестнадцати серебряниках за лошадь и телегу вместе, с охапкой травы. Когда деньги перешли из рук в руки, продавец плюнул, но в его глазах читалось уважение. – Ох, и дотошные же вы! Берегите Маньку, работница она золотая. Архип в ответ лишь кивнул, но, проводя рукой по могучей шее кобылы, прошептал что-то вроде, – ничего, потянем.

Покупка кур осталась в памяти шумной, весёлой историей. Мы подошли к птичьему ряду, где стоял оглушительный гам.

– Вот эти, – уверенно указала Зоя на клетку с десятком пёстрых кур. Они были такие красивые, что на других и смотреть не хотелось.

– Сколько просишь за десяток курочек?

Продавщица, бойкая бабка в цветастом платке окинула её оценивающим взглядом. – О, видно, хозяйка знающая! – защебетала она.

– Эти красавицы? Да они у меня золотые! Полсотни медяков отдай, и то совесть мучать будет, что дёшево взяла! – Двадцать, – твёрдо парировала Зоя, помня указанные Гришей цены. – Двадцать?! – Бабка аж подпрыгнула, словно её ужалили. – Да они одни яйца на тридцать в месяц дают!

Тут к нам подошёл Архип. Он молча наклонился, засунул руку между прутьев и ловко вытащил ближайшую курицу. Птица забилась в протесте. – Архип! – укоризненно начала Зоя, но он уже проводил профессиональный осмотр – щупал киль, разглядывал гребешок, приоткрыл клюв. – Уже не молодка, – буркнул он, отпуская опозоренную несушку обратно. Двадцать – справедливая цена. – Да вы сговорились, разбойники! – завопила бабка, но уже без надрыва.

Тут в диалог вступил Гриша, стоявший до этого в сторонке с добродушной ухмылкой. – Бабушка Марфа, да не уж-то не узнаёшь! Мы ж не чужие, Я ж Гриша, обозник! Ты же мне прошлой осенью гуся продавала, помнишь? Вот и теперь уважь. Двадцать два медяка – и давай без слёз. И петуха в придачу, а то куры без мужика тоскуют, нестись перестают. – Петуха?! – Марфа всплеснула руками. – Да мой Петро, царь всего ряда, стоит как пять кур! И голосище – на всю ярмарку!

Как по команде, из-за клетки раздался оглушительный, победный крик. И появился он – крупный, медно-красный петух с взглядом Наполеона. Гриша присвистнул. – Вот это да! Такому за работу платить надо. Ладно, уговорили. Двадцать пять за десяток и Петро – в подарок, как символ нашей дружбы. – Да вы мне весь товар задарма забрать хотите! – запричитала бабка, но глаза её смеялись. – Двадцать восемь за всё про всё. И корзинку добрую дам, чтоб не разбежались. И горсточку пшена на дорогу.

Архип хмыкнул, давая понять, что цена приемлема. Зоя, чувствуя, что торг выдохся, кивнула. – Ладно. Двадцать восемь. Но чтоб пшена не горсть, а побольше! – Ах, воришка! – засмеялась Марфа, уже отсчитывая кур. – Берите, берите! Пусть плодятся и множатся у хороших людей!

Пока кур упаковывали кур в большую плетёную корзину, а грозного петуха засовывали в отдельный мешок, Гриша, подмигнув, сунул бабушке в руку ещё пару медяков сверху.

– Держи, Марфуша. Спасибо.

Та, зарумянившись, спрятала монетки и, наклонившись к Зое, прошептала – Петро-то у меня бойцовский петух, задира ещё тот. Ни один хорёк не сунется.

Так, с драчливым «царём» в мешке и корзиной, из которой доносилось озадаченное квохтанье, мы покидали ряд. Зоя ловила на себе завистливые взгляды других покупателей. Радость от мысли, что её хозяйство пополняется, что теперь у неё будут свои яйца, переполняла её.

Пока Гриша и Архип покупали крупы и корм для животных, Зоя отпросилась по своим, женским делам, показав Архипу направление, куда отправилась.

Первым делом заглянула в ряд с тканями, где было гораздо тише, чем в общем гомоне ярмарки. Полки и прилавки ломились от разнообразия тканей – грубый, но добротный лён для рубах, мягкая посконь для исподнего, пёстрый ситец и даже, на самом видном месте, Зоя увидела отрезок кумача алого цвета.

Она методично обошла несколько лавок. У старушки с умными глазами она выбрала плотный, сероватый лён на рубахи и штаны для Ярика. Нашла там же отбеленный, более мягкий лён на собственные сменные рубахи и нижнее бельё – роскошь, о которой она мечтала с момента попадания в этот мир. Отдельно купила большой рулон такого же простого, но крепкого полотна на постели. Чтобы спалось сладко, – подумала она, представляя, как Ярик уткнётся носом в свежее бельё.

Потом её взгляд упал на тот самый алый кумач. Его было не много, всего на блузу. Но цвет был таким сочным, таким жизнеутверждающим, что Зоя, не раздумывая, указала на него. – Очень красивая ткань. Хватит ли на блузу со сборками у горла и широкими рукавами? – Хватит, милая, хватит, – кивнула торговка, снимая ткань. – Для кого? Невесте? – Для подруги. Давно она о такой мечтала, – улыбнулась Зоя и уже мысленно представила, как Светлана, что всегда в тёмном, засияет в этой рубахе. К блузе Зоя взяла ещё отрез темно-синей плотной ткани, на сарафан.

Для девочек она выбрала два куска ситца разного цвета. И отдельно, по совету торговки, взяла мягкую, отбеленную ткань на детское бельё. А затем, вспомнив о бабушках Марьяне и Ульяне, что так старались над окраской, помогая деду Макару, купила большой, увесистый рулон добротного, недорогого холста. На передники, на полотенца, на что сами решат.

Когда торговка, прикинув на счётах, назвала сумму – полтора серебряника, Зоя лишь кивнула. Это была большая трата, но каждая копейка в ней была оправдана. Без этого не обойтись. Она уже собиралась взять тяжёлые свёртки, как над её плечом нависла знакомая тень. – Закупилась? – раздался голос Архипа. Он молча забрал у неё весь тюк, легко взвалил на плечо, словно это была охапка сена. – Гриша у телеги смеётся, говорит, ты тут половину ярмарки скупила. Иди, там ещё твой пряничный ряд не обследован. Он повернулся и растворился в толпе с её покупками, а Зоя, с облегчением разминая пальцы, отправилась дальше – на поиски волшебства.

Вскоре она остановилась у лавки, больше похожей на пещеру сокровищ. На прилавке лежали каменные глыбы соли, пыльные мешочки, а на полках в стеклянных сосудах она увидела настоящие диковинки – гвоздичные бутоны, сморщенные стручки ванили, палочки корицы.

Первая мысль, что мелькнула в голове – здесь есть стекло!!

Хозяин, смуглый, худощавый человек с усталыми глазами торговца-неудачника, наблюдал за ней без особой надежды. Зоя осторожно тронула палочку корицы. Пахло праздником из другой жизни. – А это что? – указала она на керамическую чашу со сморщенными, но яркими корками. – Цедра лимонная и апельсиновая, сушёная. С Чёрного моря. Для княжеских компотов, – безразлично пояснил торговец. – А это? – Рис. Белые, чуть прозрачные зёрна. – Зерно заморское. Берут редко. – А это? – Она указала на огромную, пыльную бутыль с масляной жидкостью. – Масло оливковое. Для кушаний. Никто не берёт.

В его голосе звучала апатия. Эти товары явно залежались. А в голове у Зои уже закипали идеи. Цедра – для душистого мыла, для ароматных саше в одежду! Рис – для питательных каш детям. И плов! Масло… о, масло было волшебством! Его можно было использовать в уходе за кожей, в целебных мазях, для изготовления мыла, да и просто полить на лепёшку.

Она взяла себя в руки и, сделав вид, что раздумывает, начала торг. Уже поднаторев в этом деле, Зоя пыталась сбить цену, как могла. Это была попытка донести до него ценность его же товара.

– Корки эти… они же выдохлись уже, аромата нет, – скептически заметила она.

– Есть ещё! – оживился торговец, открывая крышку и поднося чашу. – Вот понюхай, как пахнет! Цитрусовый аромат ударил в нос, свежий и бодрящий. – Ну, может, чуть-чуть и пахнет.… Засиделись они у вас. И рис… кто его знает, как готовить. Может, и вкуса нет. И масло это… тяжёлое, для наших животов совсем непривычное. Я, пожалуй, возьму вот эти перцы, изюм да лаврушку,… а остальное – если только скидку большую сделаешь. А ведь не продашь, выкинуть придётся, ни медяка не увидишь!

Они спорили добрых полчаса. Зоя приводила разумные доводы, торговец – эмоциональные, о дальности пути и редкости товара. Голос у неё сел от напряжения, но азарт битвы и предвкушение будущих возможностей грели душу изнутри. В конце концов, они сошлись на цене, за которую она получила всё – и сушёные корки, и изюм, и рис, и огромную бутыль масла, и маленькие мешочки с перцем, корицей и лавром. Цена была смешной, но для Зои сумма всё равно была большой.

– Вы меня разорили, сударыня, – с театральным вздохом сказал торговец, упаковывая её сокровища, но в его глазах блеснула озорная искорка – наконец-то эти пыльные диковинки обрели хозяина.

– Ничего, – хрипло, но с сияющей улыбкой ответила Зоя, сжимая в руках свёртки. – Я к вам ещё вернусь. Когда моё мыло с вашими корками прославится. Тогда и поторгуем на равных. Она ушла, обняв покупки, чувствуя у себя крылья за спиной.

Архип нашёл его в гуще ярмарочной суеты, у опрятного прилавка под холщовым навесом. Мирон выглядел как обычный, чуть уставший торговец – аккуратная рубаха, внимательный, хотя и отстранённый взгляд, товар у него был аккуратно разложен – воск, мёд в аккуратных глиняных банках, несколько связок душистых трав для красоты. Он пересчитывал монеты, когда над прилавком нависла знакомая тень.

– Мёд липовый? – раздался над ним знакомый голос. – С весеннего взятка, чистый, без примеси, – автоматически ответил Мирон, поднимая глаза. И замер. – Архип? Вот так дела… Архип?

– Не ждал, поди?

– Откуда ждать-то? – Мирон оглянулся, будто ища кого-то за спиной у Архипа, и махнул рукой на ящик рядом.

– Садись, коли не спешишь. Что в Заречье? Мать… мать иногда вспоминает, вздыхает.

Архип опустился на ящик. – В Заречье жизнь возвращается. Новые люди. Дом твоего отца цел. Пасека…. Лука всё сохранил. Мирон медленно кивнул. – Знаю, что целы. Сам перед отъездом законопатил, от сырости уберёг. Думал, может, когда… – он оборвал мысль и посмотрел на Архипа.

– Мы с матушкой живём в Стар-городе. Комнату снимаем у её сестры. Я торгую, чем могу. Здесь – мёд чужой продаю, в городе – в лавке у купца Шалома приказчиком. Тяжело, но живём. Там хоть стены каменные, да тёплые, и мор не достанет.

– Стены каменные, это хорошо, – согласился Архип неожиданно.

– А душа? Неужто не тоскуешь, по пасеке, по деревне. Простор кругом, луга цветочные, а, Мирон?

– А что толку-то? – Мирон махнул рукой, но жест получился слабым. – Нынче ремесло не кормит. Тут хоть медяк стабильный. – А сейчас будет кормить, – сказал Архип. И начал рассказывать. Про гончарню Зои, про мыло, про общий совет и затею с общим хозяйством.

– Пасека нужна. Зоя рецепт свечей восковых знает. Говорит, и князья не откажутся, все рады будут. И за ними к тебе придут. Свой мёд на продажу и на травы. Свой прополис для здравия. Тебе не приказчиком быть, а хозяином на своей земле.

Мирон слушал, и по его лицу было видно, что в его душе шла борьба. Практичный горожанин в нём подсчитывал риски – бросать стабильное, хоть и унизительное место у Шалома, везти старую мать обратно, в деревню, которую мор посетил… Но пасечник в нём уже вдыхал воображаемый воздух родного луга, видел знакомые ульи под отцовской яблоней. – Матушке… ей шестьдесят годков. Дорога, переезд,… а если снова… – Если снова мор? – Архип перебил его. – Он и в городе ходит. А у нас теперь и знание есть, и травы, и дело общее. Не выживаем, Мирон. Строим жизнь. Прочную. Ты свою часть в неё вложишь. Пасекой. И дом свой, отцовский, наконец, обогреешь.

Архип взял с прилавка банку мёда, покрутил в руках. – Мёд-то неплохой. Но он не твой. Чужая пчела, чужой цвет. Торгуешь, а сердце не радуется. Я прав? Мирон отвернулся. Эти слова попали точно в цель. Да, он обеспечивал мать. Но душа его усыхала, превращаясь в счетовода. – А как же Шалом? Я у него в долгу… – Долг отдашь из первой прибыли,– предложил Архип. – Не вопрос. Вопрос в другом. Готов ли ты сменить каменную клетку на свой, просторный, двор? Готова ли мать твоя снова слышать петухов вместо криков разносчиков?

– Она… она по дому нашему плачет тихонько, – тихо признался Мирон. – По скамье у окна, где отец инструмент чинил. – Вот и ответ. Приезжай. Хоть на лето. Посмотри. Работу матери твоей по силам найдём, – прясть, травы сушить. А ты – за пасеку возьмёшся. Если не приживётесь, то назад, в Стар-город, отвезём. Никто не осудит.

Он встал, разминая затекшие колени. Дело было сделано.

Через пару недель будет ярмарка в Стар-городе. Мы туда поедем торговать. Там нас и найдёшь. В Заречье вернёмся вместе.

На этом они и расстались.

А Зоя, устававшая и голодная, понимала, что главное ещё впереди. Её мысли обратились к Ярику, к ребятишкам в деревне, к их глазам, которые должны загореться от простой детской радости. Она свернула в тот ряд, где воздух был густым и сладким, словно сам превратился в патоку.

Её взгляд упал на торговца, у которого аккуратными пирамидками лежали лепёшки-пряники медовые. Простые, душистые, с лёгкой горчинкой полевых трав. Они могли храниться неделями, как съедобные камушки счастья.

Тут же Зоя увидела колобки-коровки. Твёрдые, засахаренные шарики из уваренного молока с мёдом – невероятная роскошь, на которую она выделила лишь несколько монет, чтобы хватило каждому ребёнку по одной.

Для детей, – думала Зоя, перебирая монеты. – Чтобы знали, что труд не только пот и усталость, но и награда.

– Вот радости то будет, – улыбнулась Зоя своим мыслям.

Торговец взвесил ей щедрую порцию медовых лепёшек, бережно уложил в отдельный, маленький мешочек десять коровок.

– Малым от меня поклон, – с улыбкой сказал он, принимая плату. – Пусть растут крепкими да весёлыми.

Когда все мешки и свёртки лежали в телеге, Зоя стояла, окидывая взглядом свои приобретения. Ткани. Сладости для детей. Крупы, мука, горох, соль, мёд. Масло топлёное. Каждое зёрнышко, каждая горсть представлялись ей кирпичиками в стене, которую они всем миром возводили против голода, тоски и беспомощности.

И теперь можно было ехать домой, где всё это обретёт смысл в полных мисках и в счастливых, удивлённых глазах деревенской детворы.

Когда Зоя, обременённая свёртками и запахами далёких стран, вернулась в каморку постоялого двора, её встретила совсем другая Светлана. Она сидела на низкой лавке, и на коленях у неё, прижавшись щекой к её плечу, дремала Лида. Майя сидела рядом, не касаясь её, но и не отстраняясь, и напряжённо дожидалась, когда Светлана доплетёт ей тугую, аккуратную косичку.

– Ну, вот и наша добытчица вернулась, – тихо сказала Светлана, и голос её звучал как тёплое молоко. – Смотри-ка, Майя, сколько тётя Зоя добра принесла.

Зоя молча сбросила ношу в угол и опустилась на пол рядом, прислонившись спиной к прохладной стене. Усталость накрывала её приятной волной. Она смотрела на эту картину – на спящую Лиду, на серьёзное личико Майи.

– Договорились? – так же тихо спросила Зоя, кивая на детей. – Договорились, – улыбнулась Светлана, и в уголках её глаз залегли лучики.

– Теперь Майя для меня – главная помощница. Обещала помогать по хозяйству, чистоту наводить. А Лидонька… – она нежно провела ладонью по спинке девочки, – Лида, кажется, забыла, как это – бояться. Тянется, как росток к солнышку.

Как будто почувствовав своё имя, Лида стала копошиться во сне и просунула кулачок под подбородок Светланы. Эта маленькая ручка, доверчиво ищущая тепла, была красноречивее любых слов.

– А я, – сказала Зоя, роясь в одном из свёртков, – принесла вам праздник. Вот, – она достала две лепёшки-пряника и протянула девочкам. Майя осторожно взяла свой пряник, обнюхала, но есть сразу не стала. Лида, проснувшаяся от запаха меда, широко раскрыла глаза. Светлана взяла пряник и отломила маленький кусочек, поднесла к губам девочки. – На, солнышко, попробуй. Вкусно!

Лида откусила, замерла, а потом её лицо озарилось такой счастливой улыбкой, что все мы дружно рассмеялись в ответ. Майя неуверенно откусила от своего. И вот уже две пары глаз смотрели на Зою с немым восторгом.

– Видишь? – Зоя подмигнула Светлане. – Теперь мы их испортили. Будут требовать сладостей вместо каши. – Пусть требуют, – счастливо вздохнула Светлана. – Я им такую кашу сварю, что сами сладости забудут. С изюмом. Кстати, изюм ты купила? – И изюм, и кое-что получше, – загадочно сказала Зоя, и, видя любопытство в глазах Майи, не выдержала, рассмеялась. – Ни за что не скажу! Это сюрприз на первую зареченскую кашу с молоком!

Она смеялась, и этот смех, лёгкий и беззаботный, был лучшей музыкой в этой тесной комнате. Майя, сначала насторожившись, потом неуверенно улыбнулась в ответ. А Лида и вовсе захихикала – веселым смехом, похожим на журчание ручейка.

Потом они тихо ужинали. Потом укладывали детей. Майя легла рядом с сестрой и, после минутного колебания, взяла Светлану за руку. Просто так. Для уверенности.

– Завтра на рассвете мы отправимся домой, – прошептала Зоя, гася лучину. – Домой, – так же тихо отозвалась Светлана из темноты.

Перед самым отъездом я спустилась на кухню постоялого двора – поблагодарить хозяйку.

– Мария, – начала я, останавливаясь в почтительном расстоянии.

– Спасибо вам. За воду, за травы, за приют…. Не знаю, как отблагодарить.

Она обернулась, положила в миску половник, вытерла руки о фартук. Её взгляд скользнул по мне. – Не за что благодарить, милая. Видела я вчера, кого вы принесли. Видела и твою подругу – как она их, сироток, к груди прижала. Видела я таких, кому от жизни досталось, а они вместо того, чтобы ожесточиться, добреть начинают. Это редкость. Её ценить надо.

Она махнула рукой, приглашая присесть на табурет, и сама опустилась на другой, с лёгким стоном.

Она помолчала, глядя на огонь.

– Мой единственный сын в море ушёл на ладье с купцами. И не вернулся. Пустота, знаешь ли, она в доме – как звук особый. По нему я и поняла, что у твоей подруги эта пустота сейчас заполнилась.

Я слушала, и комок в горле рос. Эта суровая женщина, пахнущая дымом и хлебом, видела насквозь. – Мы постараемся, – выдохнула я. – А вы… вы не думали… – О своём ребёнке? – она усмехнулась. – Каждый день. Здесь много таких, кому временный приют нужен. Может, и не сына, а чужого когда-нибудь обогрею. Так что не печалься.

– Вот, возьми в дорогу, – она протянула мне две ещё тёплые, румяные лепёшки и кусок копчёного сала. – Детям на перекус. Я взяла свёрток, чувствуя его живое тепло. – Спасибо ещё раз.

Мария тепло улыбнулась. – Ладно уж. Прощайте. Заезжайте, коли в городе будете. Расскажете, как ваши пташки прижились. Её прощание было таким же тёплым и ненавязчивым, как и помощь. Без слёз, но с настоящей, идущей от сердца солидностью.