Глава 38

Но, как оказалось, ярмарка, имела свои тёмные стороны. Когда мы, уставшие и счастливые, возвращаясь на постоялый двор, то свернули на более тихую и плохо освещённую улицу. Звуки веселья сюда доносились приглушённо, издалека. И в этой полутьме, у завалинки покосившейся избы, мы увидели страшное. На земле, в пыли, лежал ребёнок.

Сердце Зои упало, страх навалился на плечи. Ребёнок лежал неподвижно, свернувшись в калачик. Светлана ахнула и бросилась вперед. Лицо ребёнка было вымазано в грязи, вперемешку с кровью, а старая дерюжка, служившая одеждой, разорвана.

– Не дышит, – всхлипнула Светлана. – Ой, что же делается, дитятко убили…

– Света, глянь, дышит, только поверхностно, еле-еле, – проговорила Зоя, стоя на коленях перед ребёнком.

В этот момент скрипнула дверь ближайшего дома, и на пороге показался явно нетрезвый мужик.

– Чего тут шастаете, вон отсюда! – Начал он, но бросив взгляд на землю, осёкся.

– А, этот… – он брезгливо ткнул подбородком в сторону ребенка. – Воришка. Вечно тут попрошайничает. Нет бы, работать пойти, а он ворует, вот и проучили. И по заслугам. Нечего по чужим дворам лазить.

– Да какой же это вор?! Да это же дитя! Как можно, ребёнка-то! – Светлану трясло от эмоций.

– Ты меня не учи, – огрызнулся мужик, и, хлопнув дверью, скрылся.

Действовать нужно было быстро. Не произнеся ни слова, Светлана подхватила ребёнка на руки, практически побежала, прижимая его к груди.

– Господи, да как же так-то…

Мы очень быстро добежали до постоялого двора. Светлана с ребёнком на руках скрылась в дверях нашей каморки. Меня же ноги сами понесли в сторону кухни. Там я и нашла хозяйку, дородную женщину с усталыми глазами.

– Горячей воды! Много, – выдохнула я, не здороваясь. Пожалуйста... Сердце колотилось в груди, норовясь выпрыгнуть. Я судорожно втягивала в лёгкие воздух, пытаясь отдышаться.

– И чистых полотенец. И… сбор успокоительный, если есть. Мы ребёнка подобрали, избитого, помочь нужно.

Хозяйка смерила меня быстрым оценивающим взглядом. Не спросила ни про деньги, ни про причины. Просто кивнула. – Горячую воду и ушат сейчас мужики принесут. Настой травяной сейчас заварю. На вот, варево сладкое, с мёдом налью.

Через пять минут я входила в нашу тесную каморку с кувшином, деревянной чашкой и душистым отваром. Следом за мной пришли мужики с ведрами и ушатом. Хозяйка принесла чистых полотенец и длинную детскую рубаху. Я, от всей души поблагодарив, закрыла за ними дверь на засов.

На лавке, на постеленной холстине, лежало то, что даже назвать телом было страшно. Это был скелет, обтянутый синеватой кожей. Светлана, со слезами, катившимися по щекам пыталась снять с него остатки разорванной одежды. Перед глазами от ужаса все плыло. Всё тело ребёнка было покрыто синяками – лиловые, жёлтые, багровые. Было видно, что ребёнка били часто.

Когда мы, наконец, сняли лохмотья, нас обоих передернуло от увиденного. Худоба была запредельной. Каждое ребрышко, каждый позвонок торчал, словно находился прямо под кожей. И в этом хрупком, искалеченном теле мы увидели то, чего раньше в темноте не разглядели. Это была девочка. Совсем маленькая. Лет семи, не больше.

В этот момент она застонала. Её веки дрогнули, открыв огромные, тёмные, совершенно дикие глаза. И в них читался чистый, животный ужас.

Она зашипела, как раздавленный котёнок, и попыталась отползти, забиться в угол лавки. Её тело трясло крупной дрожью, страх не отпускал её. – Не трожь! Отдай! Не буду, я больше не буду! – хриплый шёпот вырвался из её пересохшего горла.

Она ощерила свои маленькие, острые зубки, пытаясь укусить руку Светланы. – Тише, маленькая, тише… – голос Светланы срывался на полушепот. Она стояла на коленях перед девочкой, стараясь быть с ней на одном уровне.

– Всё будет хорошо. Никто тебя не тронет, всё хорошо, шептала она, успокаивая.

– Вот, маленькая, попей, – Светлана протянула ей чашку медового варева.

Девочка, увидев чашку, вдруг замерла, перестав вырываться, и осторожно взяла её в руки и сделала маленький глоток, но тут её рука дрогнула.

– Сестра… – выдохнула девочка, распахнув ещё шире и так огромные глаза, и эти слова были полны такого ужаса, что у меня кровь застыла.

– Моя сестра… одна. Я её спрятала…

Мы со Светой переглянулись. Я опустилась на колени перед лавкой, стараясь сделать лицо мягким, а голос – ровным, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. – Как тебя звать, милая? Она смотрела на меня и молчала. Потом губы, потрескавшиеся и в кровоподтёках, шевельнулись. – Майя… – А сестричку? – Лида. Она… маленькая совсем. Мама… мама нашу новую сестричку рожать пошла… да не вернулась. А тётя Настасья… нас выгнала. Сказала, своих ртов много. Мы… в старой бане, за сгоревшей избой…

Она говорила отрывисто и скупо, словно экономила слова, которые нельзя тратить зря. И в этой детской, обрывочной исповеди была вся бездна трагедии. Не чудища из сказок, а простая, бытовая жестокость – смерть в родах, родственница, вышвыривающая сирот на улицу, голод, холод, старая баня вместо дома.

– А где находится эта баня, Майя? – спросила я, тихонько поднимаясь с пола. – За сгоревшей… у оврага… Я ей… я ей хлеба кусок утром добыла… – голос её сорвался. Она попыталась приподняться на локте, и лицо исказилось от боли.

– Меня… меня поймали… я не украла, я ложкой зачерпнула… мне для Лидки… для Лидки…

Она разрыдалась. Это были тихие, страшные, беззвучные судороги всего её крошечного, измученного тела. Словно плакала не она, а её израненная душа.

Светлана подошла к ней и легонечко обняла, приговаривая, – поплачь, поплачь, да и успокаивайся. Теперь всё будет хорошо. А теперь ещё разок объясни, как добраться до бани от того места, где мы тебя нашли. Сможешь?

Майя, судорожно всхлипывая, стала объяснять, постепенно успокаиваясь.

Разобравшись, куда идти, я попросила Светлану самой искупать малышку, а сама отправилась на поиски Архипа. Одной было страшно выходить ночью на улицу. Мужчина мне точно не помешает.

Архипа я нашла в компании Гриши, они сидели за столом в общем зале, и что-то бурно обсуждали за кружкой пива. Я наспех объяснила, куда и зачем надо идти. Они оба поднялись из-за стола.

– Одна не пойдёшь, сказал Архип. – Ночь, место незнакомое. Я с тобой. А ты, Гриша, останься со Светланой, вдруг помощь нужна будет.

Мы вышли в ночь. От праздника не осталось и следа. Город спал, чёрный и безмолвный. Мы шли, ориентируясь на скупые указания Майи. Нашли эту баню – вернее, то, что от неё осталось – покосившийся, почерневший сруб, вросший в край оврага.

Архип, не говоря ни слова, высек огонь, осветив баню изнутри. И там, в углу, за грудой полусгнивших дров, в куче тряпья и соломы, мы её и нашли. Маленький, молчащий комочек. Она смотрела на нас широко открытыми глазами. Она не плакала, и даже не дрожала, а просто лежала, впав в какое-то оцепенение, граничащее с небытием. Ей было годика три. Лида.

Архип, этот суровый, молчаливый великан, осторожно, словно боясь раздавить, взял её на руки. Ребёнок даже не пискнул.

Обратно мы шли молча. Я освещала путь, а Архип нёс эту бесценную, почти невесомую ношу. Я не могла успокоиться, эмоции разрывали изнутри. Мир, в котором дети живут и умирают вот так, в старых банях, под равнодушными взглядами, просто недостоин называться миром. Его нужно ломать и строить заново. Но радовало то, что кроме бездушных людей в этом мире есть такие, как Светлана, Архип, как хозяйка постоялого двора. Радовало, что еще не всё потеряно, и есть надежда, что мир станет добрее, хотя бы по отношению к детям.

Когда мы вернулись, в нашей тесной каморке уже пахло травами и мёдом. На лавке, укрытая платком, спала, наконец, погрузившись в забытье, Майя. Светлана дожидалась нас, сидя рядом с Майей и держа её ладошку в своих руках. Архип передал ей Лиду, а сам пошёл договариваться об ещё одной порции горячей воды.

– Ах, какая ты красавица, защебетала Света, сажая девочку на колени.

– Сейчас мы покушаем вкусную кашку, и будем купаться в тёплой водичке, щебетала Светлана со слезами на глазах, скармливая Лиде жидкую кашу на молоке, которую принесла заботливая хозяйка.

Девочка всё так же молчала, но послушно открывала рот. Она не плакала, не вырывалась. Мне даже подумалось – может, немая?

– Ах, как пахнет, мёдом, вкусно-вкусно, попей моя хорошая, чтобы спалось сладко и крепко, – щебетала Светлана, прижимая к себе Лиду.

Так, с шутками-прибаутками, мы накормили ребёнка, и, искупав худенькое тельце в теплой воде, уложили спать рядом с Майей. Лида прижалась к ней, а Майя, словно почувствовав тепло сестры, не просыпаясь, обняла её, тихонько всхлипнув во сне.

Когда дети уснули крепким, исцеляющим сном, в комнатке воцарилась звенящая тишина.

Светлана села на лавку, и обняв себя за плечи, закрыла глаза.

– Зоя, – вдруг тихо сказала она. – Я хочу, чтобы они остались со мной. Моими дочками.

Я медленно повернулась к ней. В сизом предрассветном свете, пробивавшемся сквозь запотевшее окно, её лицо казалось цвета выбеленной простыни, черты лица заострились. Но глаза… глаза горели живым огнём. Твёрдым, ровным пламенем, в котором сгорала вся её горечь утраты, боли, одиночества.

Я промолчала. Просто смотрела, давая ей собрать мысли, которые, видимо, обрушились на неё волной, смывая всё на своём пути.

– Совсем недавно я думала, – начала она снова, глядя не на меня, а в пространство между спящими девочками, – что жизнь – это как тяжёлая ноша. Тащи её, пока силы есть, а там – как повезёт. Общинная работа, огород, домашние хлопоты, Ты вот мыло научила варить… это было просто занятие. Чтобы не оставалось времени думать, чтобы мысли не съели изнутри. Прокормить себя – не велика хитрость.

Она сделала паузу. – Когда… когда пришёл мор. Забрал Саньку, забрал моих девочек, Машеньку и Алёнку… Забрал всё. Осталась пустота. Не сердце – пепелище. Я жила, потому что легче было дышать, чем перестать. Потому что умереть – тоже нужны силы, а у меня их не осталось.

Она, наконец, посмотрела на меня, и в её взгляде была такая нагая, неприкрытая боль, что я невольно отвела глаза. – А сегодня… Зой, я когда купала Майю, такую худющую, беззащитную… Лидочку держала на руках, кормила… И вдруг в сердце, в этой пустоте, что-то словно щёлкнуло. Как будто открылся замок на старой двери.

– Зоя, я поняла! Теперь я знаю, зачем мне всё это. Для кого.

Она выпрямилась, и голос её окреп, зазвучал почти дерзко, словно бросая вызов судьбе. – Для кого протапливать избу, чтобы пахло хлебом, а не затхлостью. Для кого варить кашу на молоке, которую я себе уже и не готовила. Для кого новые сарафаны шить, пусть не алые, так хоть из пёстрого ситца. Для кого сказку на ночь рассказать, пусть я и позабыла все сказки. У меня теперь будет дело не только для рук, но и для души. Они… они как живая вода для мёртвого поля. Я не знаю, справлюсь ли. Страшно. Боже, как страшно снова… снова любить. Но я не могу их отпустить. Не могу.

– Светлана, – наконец выдохнула я. – А что, если… если, родня объявится, захочет вернуть их? Или в деревне люди против пойдут? Злые языки везде найдутся. Ведь приёмные дети – это ответственность не только перед ними, но и перед всем миром.

– Какой мир?! – она почти зашипела, и в её глазах блеснула знакомая искра. – Тот мир, что бросил их умирать в бане? Он не имеет на них права! А что до людей… Луке, старосте, я в глаза посмотрю. Скажу, мол, вот, нашла своих, пропавших. И всё. А кто против слова скажет – тому я такое мыло сварю, что они потом в бане кожу до костей сошкрябать будут! – Она вдруг неуверенно хмыкнула, и суровая маска на миг спала, обнажив обычную, уставшую и безумно напуганную женщину. – Шучу. Не стану. Но… я справлюсь, Зоя. Я выжила одна. А теперь мы будем жить, а не выживать, втроём. Я научу девочек всему, что знаю сама. Мы свой огород расширим. Им своё, отдельное местечко в избе обустрою…

Она говорила и говорила. И её слова теперь всё больше напоминали план. Она уже не просто хотела их оставить – она строила для них будущее.

– А что, если… если они сами не захотят? – осторожно спросила я. – Если испугаются?

Светлана посмотрела на спящих девочек. Потом произнесла так тихо, что я с трудом расслышала её слова. – Тогда я буду просто… рядом. Топить печь. Варить кашу. Молчать и ждать. Пока они не поймут, что этот огонь в печи – и для них тоже. Что мама – это не только та, что подарила жизнь. Мамой может стать та, кто за руку проведёт по жизни.

Я вдруг поняла, что смотрю не на подругу, а на явление природы. На ту самую силу, что заставляет дерево прорастать сквозь трещину в камне.

Я ничего не сказала. Просто протянула руку и сжала её ладонь. Холодную, сильную, мозолистую. Она ответила на пожатие.

– У тебя всё получится. Я в тебя верю.