Глава 69

Теперь, после возвращения с ярмарки, каждое утро начиналось с того, что Глеб появлялся у Зоиной калитки с вёдрами наперевес. Заречье еще не проснулось, а он уже шагал к реке, и через час все бочки во дворе были полными до краёв.

Зоя смущалась и пыталась убедить Глеба не делать этого.

– Глеб, ну что ты делаешь, люди тебя с вёдрами увидят и засмеют. Тут так не принято, понимаешь?

А Глеб смеялся, выливая очередное ведро в бочку.

– Пусть, мне не жалко. А тебе лишней тяжести таскать не придётся!

Ярик, услышав голоса, выскакивал следом и тут же вцеплялся в Глеба:

– Дядя Глеб, а вершу сегодня проверим? А на рыбалку пойдём? А меня с собой на стройку возьмёте?

Глеб улыбался и спокойно ему отвечал, что да, возьмёт с собой, только сначала нужно маме помочь, а к реке вечером пойдём, когда всю работу выполним.

И они помогали. Ярик кормил курочек, Глеб потихоньку ремонтировал дом, а Зоя хлопотала на кухне, и через окно то и дело доносился её голос:

– Глеб, Ярик, бегом завтракать! Каша готова, и я блинчиков напекла! И они, умывшись из бочки, заходили в дом, вдыхая аромат свежеиспечённых блинчиков.

А уже вечерами, после трудового дня, Глеб заглядывал «на огонёк». Зоя кормила мужчин ужином, а потом он пил чай и слушал, как Ярик рассказывает про свои мальчишечьи дела.

В минуты затишья, когда Зоя оставалась одна, на неё накатывало ощущение беспомощности. Вспоминался тот страшный вечер на ярмарке, кривляющийся карлик с гнилыми зубами, его слова про мужа, про свекровь. Тот рассказ о прошлой жизни Лельки вызывал в ней тошнотворный ужас. Он поднимался откуда-то изнутри, окатывая холодной волной и накрывая с головой. И мысли про то, что этот карлик может сбежать из тюрьмы и всё рассказать, что Ратмир явится сюда и заберёт их жизни, что Глеб всё-таки князь и может уйти, оставив её одну, – сводили с ума.

Но Зоя трясла головой, отгоняя эти мысли. Нельзя об этом думать, не до того сейчас. Нужно хлев достраивать, княжеский заказ делать, дарить любовь сыну. Сейчас нужно просто жить, а там видно будет.

– О чём задумалась? – голос Глеба вытянул её из тревожных дум.

– Да так, – она отмахнулась, не желая посвящать его в свои тревоги.

– О всяком.

– О плохом?

– Немного.

Он в такие моменты подходил и крепко её обнимал, забирая все тревоги, и страх уходил, таял, как утренний туман.

– Не думай, – шептал он. – Мы вместе. А вместе нам никто не страшен.

И Зоя верила. Потому что по-другому было нельзя.

Однажды вечером, когда все дневные хлопоты закончились, Глеб присел на крыльце Зоиного дома, разложив на коленях кусок бересты. Углём он чертил линии, высчитывал размеры и прикидывал, где будут стойла, где ясли, где проход для чистки навоза. Рядом пристроился Ярик, заглядывая через плечо и задавая бесконечные вопросы.

– Дядя Глеб, а это что? А это зачем? А коровам там не тесно будет?

– Тесно не будет. Видишь, я им по три шага в каждую сторону оставляю. Чтоб и лечь могли, и встать, и повернуться, – терпеливо объяснял Глеб, попутно объясняя, что означает та или иная черта.

Зоя, выйдя на крыльцо с кружками холодного кваса, присела рядом и заглянула в чертёж. Береста была испещрена линиями, кое-где уголь уже стёрся, и Глеб то и дело подправлял рисунок пальцем, размазывая и без того нечёткие границы.

– Слушай, Глеб, – вдруг сказала она, – а почему бы нам не делать бумагу?

Он поднял на неё удивлённые глаза:

– Бумагу? Из чего?

– Да хоть из чего! – Зоя оживилась, затараторив, как всегда, когда её посещала какая-нибудь идея. – Да хотя бы их крапивы, вон её сколько вокруг!

Глеб отложил бересту в сторону и внимательно посмотрел на Зою. В его глазах загорелся огонёк азарта, который Зоя замечала, когда он сталкивался с чем-то, напоминавшим ему о прошлой жизни.

– Бумага из крапивы, – повторил он задумчиво. – Знаешь, я читал... а может, кто и рассказывал… не важно, но в древности ведь так и делали. И из льна, и из крапивы. Зоя, это гениально!

– А писать? – подхватила Зоя. – Чем писать? Уголь – он пачкается, крошится. Надо что-то другое.

– Перья, – машинально сказал Глеб. – Гусиные перья. Их заточить, обмакивать в чернила... хотя чернила тоже делать надо. Или помнишь, ручка перьевая? Нужно вспомнить…

– А карандаши? – вдруг вырвалось у Зои, и она прикусила язык, но было поздно.

Глеб замер. С минуту он сидел неподвижно, потом медленно повернулся к ней:

– Карандаши, говоришь? Простой карандаш. Графит... но где ж его взять?

– А если не графит? – Зоя уже не могла остановиться. – Помнишь, в детстве... ну, там... мы рисовали палочками. А если смешать глину с сажей и обжечь? Получатся грифели. Не такие, как настоящие, но писать можно.

Глеб встал, прошёлся по двору, потом резко обернулся:

– А ведь получится! Хотя, не знаю…. Графит нужен всё равно. Глина у нас есть, печь для обжига тоже. Можно попробовать – замешать глину с сажей, скатать тонкие палочки и обжечь. И если вставить в расщеплённые деревянные заготовки, то получатся карандаши. Примитивные конечно, но свои. В общем, да здравствует эксперимент!

Ярик слушал, открыв рот, ничего не понимая, но чувствуя, что происходит что-то важное.

– Мам, а что такое карандаши? – спросил он.

– Это такие палочки, которыми можно рисовать, – объяснила Зоя. – И они не пачкаются, как уголь, руки остаются чистыми.

– А у меня будет такой? Вы мне сделаете?

– Сделаем, – пообещал Глеб. – Обязательно сделаем. И бумагу сделаем. И ты первый будешь на них писать и рисовать.

Ярик просиял и тут же убежал к Ваньке, ему явно хотелось похвастаться.

После возвращения с ярмарки изменения в Заречье стали ещё более заметны. Если раньше, когда Зоя с Яриком только въехали в эту деревню, их встретила угнетающая, мёртвая тишина, где люди разучились смеяться, где каждый жил в своей скорлупе боли, – то теперь всё изменилось.

Тоска по ушедшим никуда не делась. Она осталась в каждом доме и в каждом сердце. Но сами люди... они словно вынырнули из того тягучего уныния, что засасывало, как болото, не давая дышать. Вынырнули – и огляделись. И они увидели, что рядом есть другие, те, с кем можно не только горевать, но и жить. Что несмотря ни на что, жизнь продолжается, и что в ней есть место и работе, и смеху, и надежде.

Медленно и осторожно Заречье возвращалось к жизни. Постепенно, как выздоравливающий после долгой болезни человек – сначала учится сидеть, потом вставать, держась за стену, потом делает первые неуверенные шаги. И вот уже идёт, ступая по земле с каждым днём всё увереннее.

Если бы кто-то, кто видел эту деревню весной, заглянул сюда сегодня, то он не поверил бы своим глазам. Тогда Заречье встретило гостей мёртвой тишиной. Ставни были заколочены, улицы пустовали. Люди выходили из домов только по делу и тут же прятались обратно, словно боялись, что само пространство вокруг может причинить им боль.

Теперь всё иначе.

С утра до вечера над Заречьем стоит ровный, деловой гул. И тон всему задаёт стройка. На месте будущего хлева уже выросли стены в половину человеческого роста. Игнат, бригадир с плечами в косую сажень, командует, но и сам брёвнами управляется с такой лёгкостью, словно это пушинки. А рядом на подхвате, свои, зареченские мужики, и среди них, вы не поверите, - Демьян!

Тот самый Демьян, что на первом сходе орал громче всех, что не бывать общему хозяйству, что это кабала хуже барщины. Теперь его не узнать. Он с раннего утра уже на ногах, то в поле заведует, то на стройке помогает. Он умудряется быть сразу и везде. И, что удивительнее всего, то и дело покрикивает на отстающих, поторапливает, да ещё и делится знаниями.

– Солнце высоко, а у нас ещё вон сколько делов! Ты, Степан, бревно ровнее клади, ровнее! Гляди, как Игнат показывает! – покрикивает Демьян, налегая на рычаг.

На поле за околицей другая картина. Там пашут. Медленно, но упорно – земля затвердела, заросла бурьяном, поэтому приходится брать силой и терпением. Две лошади ходят по борозде, оставляя за собой ровные полосы свежей, маслянистой, жирной земли. Рядом женщины с граблями – разбивают комья, ровняют, убирают сорняки. Мужики разбивают большие комья, помогая снимать дёрн и перетряхивают его.

– Но, родимая, – Марк понукает лошадь, и та, всхрапывая, тянет дальше.

А на другом конце деревни, под навесом у деда Макара, свой, особенный мир. Старики тоже при деле, и дело у них неспешное, но важное.

Дед Макар снова занял своё привычное место на скамеечке и продолжил создавать красоту в своей привычной компании.

Акулина, несмотря на больные, скрюченные артритом пальцы, ловко управляется с лыком. От неё веет такой строгостью, что молодые женщины, проходя мимо, невольно прибавляют шагу – а ну как достанется за что?

– Ох, и работящие у нас старики, – говорит Анфиса, проходя мимо с коромыслом на плече. Останавливается на минуту, любуясь. – Гляди, Зоя, без дела никто не сидит.

– Это хорошо. Ты же знаешь, когда человек нужен, он и живёт дольше, и болеет меньше. А когда знает, что его труд впрок идёт – так и вовсе расцветает.

И правда – старики, занятые делом, словно помолодели на глазах. Акулина, которая ещё недавно едва выползала на лавку посидеть на солнышке, теперь с утра до вечера хлопочет, и даже свою клюку забросила. Дедушка Савелий, вечно жаловавшийся на ломоту в спине, теперь про неё и думать забыл, так как некогда. Руки работают, голова занята, и ломота отступила.

А женщины с удовольствием разделили хлопоты с животиной. Споров нет, все довольны.

– Ну-ка, мои красавицы, – приговаривает Клавдия, обходя своих подопечных. Чернушка, та самая корова, что угрожала здоровью Архипа, теперь стоит смирно, прислушиваясь к ласковому бормотанью.

А вечерами, когда спадает жара и работа затихает, старики собираются на завалинке у Макара и пьют травяной чай, заваренный с мятой и зверобоем, и строят планы.