Глава 76

Ночь, которую они ждали две недели, наконец пришла. Дождь перестал лить, но небо было плотно затянуто тучами. Глеб стоял в тени, прижавшись спиной к холодной стене, и ждал сигнала. Рядом, тяжело дыша, замер Клим.

– Пора, – шепнул Глеб.

Они вдвоём двинулись к княжескому терему. Клим оказался хорошим проводником, так как знал каждый закоулок – он вырос здесь, в нижнем городе, а потом служил при дворе. Глеб шёл за ним, держа руку на рукоятке ножа, и оглядывался, проверяя, нет ли за ними слежки.

У чёрного хода их ждал Антип. Старый конюх, кутаясь в тёмный плащ, молча отворил дверь.

– Всё готово. Епифановы люди уже взяли троих. В городе, на конюшне, в казармах. Тихо. Никто не услышал.

– Отец?

– Ждёт в малой горнице, трезвый.

Глеб наконец смог выдохнуть. Если бы отец сорвался и налил себе вина для храбрости, всё могло пойти прахом.

Они прошли тем же путём, что и в первый раз. Быстро поднялись по узкой лестнице и миновали коридор. Внутри терема было тихо. Но Глеб чувствовал, что где-то там, в крыле Ратмира, ещё ничего не знают.

Горислав стоял у окна, глядя в темноту. При звуке шагов обернулся. – Всё?

– Всё, отец. Пора.

Князь кивнул и взял со стола клинок, который тускло блеснул в свете лучины.

– Идём.

Крыло Ратмира было погружено в темноту. Двое его телохранителей – Игнат и Фрол, сидели у двери и играли в кости при тусклом свете лучины.

Игнат поднял голову первым. Увидел князя, он открыл было рот, но Клим уже был рядом. Удар рукоятью ножа в висок и Игнат осел, не успев вскрикнуть. Фрол, дернувшись, вскочил, рука метнулась к поясу. Глеб молниеносно шагнул вперед и, перехватив его руку, вывернул запястье. Хруст ломающихся костей раздался в тишине, но Глеб не дал ему закричать, сжав его горло.

– Молчи, и останешься жив.

Глаза телохранителя расширились, но он кивнул. Клим уже связывал Игната, затягивая узлы на руках и ногах. Глеб отпустил Фрола. Тот опустился на колени, не сопротивляясь.

– Зачем? – прошептал он, глядя на Глеба снизу-вверх. – Он же... он всё для князя делал.

– Не для князя. Для себя.

Ратмир не спал. Он сидел за столом, перед ним стояла кувшин с вином, а на его губах играла сальная улыбка. Судя по его расхлябанному виду, он явно сидел в ожидании девки. Но когда дверь распахнулась и на пороге показался Глеб, а за ним Горислав и Клим, улыбка сползла с его лица.

– Князюшка? – голос Ратмира дрогнул. – Что... что это значит?

– Это значит, пёс, что твоё время кончилось.

Ратмир медленно поднялся. Лицо не выражало никаких эмоций, но Глеб видел, что его глаза забегали.

– Не понимаю тебя, князь. Объясни.

И в этот момент Ратмир резко рванул к столу, его рука метнулась под скатерть, где лежал нож. Но Клим, стоявший ближе, прыгнул первым и схватил его за руку. Ратмир, сильный, озверевший от страха, вывернулся, и нож, блеснув в воздухе, полетел прямо в грудь Климу.

Клим успел уйти в сторону только чудом, только потому что Глеб дёрнул его за плечо. Нож вонзился в косяк, зазвенев, и застрял там, дрожа.

– Тварь! – выдохнул Клим и навалился на Ратмира всем телом.

Ратмир бился, рычал, пытаясь вырваться, но Глеб уже поставил его на колени, связав ему руки за спиной. Горислав встал перед ним, и посмотрел на него с таким отвращением, что Ратмир попытался отшатнуться назад, но Клим ему этого не позволил.

– Знаю, Ратмир. Всё знаю про то, что ты пытался убить моих детей. Всё кончено.

– Ложь! – заорал Ратмир, забившись в истерике. – Князь, не верь! Наговор! Это они! Это всё он! – он кивнул на Глеба. – Твой сын! Он хочет власти! Он...

– Молчи, пёс.

Ратмир захрипел, забился, но его уже тащили к выходу.

На плацу перед теремом горели факелы. В их неровном свете стояла дружина – полсотни человек. Было видно, что одевались поспешно, так как все были одеты вразнобой – кто в кольчугах, кто в простых рубахах, с мечами, с копьями и топорами в руках. Они проснулись от шума и криков, и теперь смотрели, как из терема выводят связанного Ратмира.

Сразу за ним, связанные по рукам и ногам, шли его люди. Люди Епифана тащили их, как мешки с мукой, и бросали у ног князя. Троих приспешников – Кузьму, Лаврентия и Прохора – приволокли первыми, избитых, с кляпами во рту. Потом Игната и Фрола, которые успели прийти в себя и теперь озирались, ища спасения.

Ратмира поставили на колени в центре круга. Он молчал, только зыркал глазами, ища среди дружинников тех, кто мог бы за него вступиться. Но дружина молчала. В передних рядах стояли те, кого Епифан выбрал заранее – воины старой закалки. Они смотрели на Ратмира с полным равнодушием в глазах.

– Дружина! – голос Горислава прозвучал громко, чисто, без винной хрипоты. – Ратмир – предатель. Он травил моих детей. Он разворовывал казну. Он казнил невинных по своей воле, прикрываясь моим именем. И сегодня он ответит.

Из задних рядов раздался злой, хриплый голос:

– А ты сам? Кто всё это время ему потакал? Кто вино пил, пока он правил?

Горислав обернулся на голос. Молодой дружинник, лет двадцати пяти, шагнул вперёд.

– Я. И я отвечу. Но сначала – он.

– А если мы не хотим ждать? – дружинник сделал ещё один шаг вперёд. За ним двинулись ещё двое.

Глеб шагнул вперёд, заслоняя отца. Его рука легла на рукоять ножа. Но не понадобилось.

Из задних рядов вышли свои. Они окружили молодых дружинников, не давая двинуться.

– Стоять! – их остановил старый воин с седой бородой, начальник стражи, которого Ратмир обошёл, когда ставил своих людей. – Князь сказал – сначала он. Князь ответит потом. Или ты пойдёшь против князя?

Молодые дрогнули и их мечи опустились.

– Князю верим, – сказал тот, что заговорил первым, и отступил обратно в строй.

Ратмир поднял голову. В глазах его горела ненависть, разбавленная диким страхом.

– Казнить немедленно! – Приказал князь. – Прилюдно. Чтобы все видели.

Палач, старый, видавший виды мужик, шагнул вперёд.

Но Глеб остановил его.

– Подожди. Отец, позволь мне.

Горислав посмотрел на него и немного помедлив, кивнул.

Глеб подошёл к Ратмиру и наклонился, заглянув в его глаза:

– Ты сейчас умрёшь. И умрёшь не только за моих брата и сестру. Ты ещё умрёшь за жену свою, Лельку. За сына своего, Ярослава. За её бабку, что сгорела в твоём огне. За всех, кого ты убил.

Ратмир рванулся, но Глеб уже выпрямился, и палач шагнул вперёд.

Кровь полилась на камни, но никто не отвернулся. Дружина смотрела, как падает голова воеводы, как тело оседает на землю. И всё это происходило в полной тишине.

Потом старый воин, бывший начальник стражи, подошёл к Гориславу и поклонился:

– Князь, что делать с теми, кто ему служил?

Горислав оглядел связанных людей Ратмира. В их глазах сейчас не было ничего, кроме животного страха.

Этих пятерых – казнить! Остальные должны покинуть княжество, немедленно. Жизнь сохраняю!

Глеб смотрел на происходящее, отойдя в сторону. Всё кончено, Ратмир мёртв, но на душе было тяжело.

Клим подошёл и хлопнул его по плечу:

– Живы, брат.

– Живы, – ответил Глеб. – Ты как?

– Я? – Клим усмехнулся, потирая шею, где нож Ратмира прошёл в волосе от кожи. – А я жить хочу. Ты обещал мне кузницу и баб красивых. А мёртвому они не нужны.

– Будет тебе кузница – И бабы будут, всё у тебя будет, – рассмеялся Глеб, хлопнув по плечу Клима.

Он поднял глаза к небу. Там, где-то далеко, его ждала Зоя. И он знал, сто совсем скоро они увидятся. Что скоро всё кончится и начнётся новая жизнь.

После казни Ратмира прошла целая неделя, но слухи не утихали. По городу ползли шепотки, сплетни, догадки. Кто-то славил князя, кто-то, напротив, ворчал – мол, поздно спохватился, сколько крови на его руках. Но большинство молчало и ждало, что будет дальше.

Люди Епифана работали не покладая рук. Старый учитель, казалось, помолодел на десять лет – с утра до ночи он мотался по городу, выслеживая тех, кто был близок к Ратмиру, кто помогал ему, и тех, кто закрывал глаза на его дела. Одних хватали, других выгоняли, третьи сами приходили с повинной.

– Всё, – сказал Епифан, войдя однажды вечером в малую горницу, где Глеб сидел с отцом. – Возможно не всех, но многих мы взяли. Теперь они в тюрьме, а кто-то и бежал, но мы догонять не стали. Остались только мелкие сошки, те, кто просто прислуживал. С них взятки гладки.

Горислав кивнул, но взгляд его был тревожен:

– А мать Ратмира?

– Ушла.

Куда подевалась?

– В деревню ушла. Из которой сама родом. Глухая деревня, на краю земли. Там и осталась. Говорят, злая, как оса, сидит у разбитого корыта и проклинает всех. Да только кто её там слушать будет? Свои же бабы её за глаза костерили – знали, чей сынок у князя служил, слухи туда быстрее неё добрались.

Глеб слушал и думал о том, как быстро рушится всё, что строил Ратмир. Богатства, награбленные им за годы воровства, теперь лежат в княжеской казне. Как его имя станет нарицательным и будет звучать, как проклятие. И как его мать, которая, говорят, нашептывала ему, как править, как давить, как убивать, теперь одна, в глухой деревне, доживает свой век.

– А казна?

– Полна, – ответил Епифан. – Ратмир, гад, копил не зря. Серебра, золота – на два года вперёд хватит. И земли у него были, и дома. Теперь всё княжеское.

– Хорошо, – Горислав поднялся и подошёл к окну.

– На этот год людям налоги снизить. Семьям, невинно казнённых содержание дать, что бы не голодали, и жили нормально. Если у кого чего отобрали, – вернуть.

– Всё сделаем, князь, – поклонился Епифан. – Теперь всё сделаем.

Но главным для Глеба в эти дни были не казна и не налоги. Не разговоры с Епифаном о том, как ставить новую стражу, и не споры с купцами о пошлинах. Главным были дети. Брат и сестра, о которых он даже не знал до того, как приехал.

Милослава встретила его в дверях детской с опаской. Она была молода – лет двадцати, не больше, с огромными фиалковыми глазами и бледным, почти прозрачным лицом. За то время, что она провела в княжеском тереме, Мирослава словно выцвела, превратившись в тень самой себя. Глеб понял это сразу, как только увидел её. Он знал этот взгляд – так смотрят люди, которые привыкли бояться.

Детки были ещё маленькие, но уже вовсю гулили, вытаращив свои глазищи на Глеба, и периодически пытались сбежать, ползая по-пластунски так быстро, что только пятки сверкали. Мальчика назвали Владимир, а девочку – Вера. Крепенькие, здоровые, с чёрными волосами, как у отца, и материнскими глазами. Глеб подошёл к люльке, и Вера, самая смелая, сразу попросилась на руки, протянув свои маленькие кулачки и посмотрев на Глеба с таким серьёзным любопытством, что он невольно улыбнулся.

– Красавица какая, вся в маму!

Милослава смотрела, как он бережно держит дочь на руках, и в глазах её постепенно таял лёд.

Общий язык они нашли быстро. Глеб приходил в детскую каждое утро и играл с детьми, пока Милослава занималась своими делами, потом они вместе пили чай и много говорили. Сначала – о погоде, о детях, о том, что скоро зима, надо утеплять окна. Потом – о большем. О том, как она попала в этот терем, как боялась, как не знала, кому верить. О том, что Ратмир приходил к ней, когда князь был пьян, говорил, что она здесь чужая, что детей её никто не защитит. О том, как она держалась – только ради них.

Они подолгу гуляли в саду, пока позволяла погода. Глеб носил детей на руках, показывал им ворон, которые сидели на старых липах и громко каркали, что очень смешило Веру – она тянула руки, пыталась их поймать. Владимир был спокойнее, внимательно изучая происходящее вокруг, не отвлекаясь на шум.

Однажды, когда они сидели в детской, а близнецы возились на ковре, пытаясь встать на ноги, Глеб сказал:

– Я не претендую на княжество. У меня своя жизнь, своё дело. Будущим князем станет твой сын.

Милослава медленно кивнула, словно взвешивая каждое слово.

– Я знаю. Я это сразу поняла. Ты не похож на тех, кто рвётся к власти.

Они сдружились. И Глеб очень надеялся сохранить эту хрупкую дружбу, надеясь, что их общению никто не помешает. Он очень хотел учувствовать в воспитании детей, чтобы не упустить ничего важного.

Горислав пытался наладить отношения с Мирославой, но это было сложно. Князь приходил в детскую, стоял в дверях, смотрел на детей, не решаясь подойти. Спрашивал, всё ли хорошо, не нужно ли чего. Милослава отвечала односложно, всегда напрягаясь в его присутствии. Глеб видел, как она вздрагивает, когда Горислав подходит ближе.

– Она боится, – сказал Глеб отцу однажды вечером.

– Я знаю, – Горислав сидел в кресле, смотрел на шахматную доску, но не видел её. – Я не давал ей повода.

– Ратмир дал. И ты.

Горислав поднял голову. В глазах его была боль.

– Я исправлюсь. Дай мне время.

– Время у вас есть. Она молода, да и тебе до старости ещё идти и идти.

Гориславу было сорок шесть. Для княжеских дел – самый раз. Далеко не старик, ещё сильный, с крепкими руками и ясной головой.

В шахматы они играли по вечерам. Сначала Горислав выигрывал легко, так как Глеб давно не брал в руки фигуры. Но постепенно вернулась былая хватка и чутьё. Партии становились всё длиннее и ожесточённее.

– Ты научился думать, – сказал однажды князь, делая ход конём.

– Пришлось.

– В лесу?

– В другой жизни.

Горислав не стал уточнять.

Однажды, уже перед самым отъездом, Глеб сказал отцу:

– Как вернусь в Заречья, я женюсь на Зое. Я тебе не говорил, но сейчас… Она была женой Ратмира, Лелькой, той самой, что сбежала от него, спасая себя и сына.

Горислав замер. Посмотрел на сына долгим взглядом и медленно кивнул.

– Ну что же, сын, это твой выбор. И я принимаю его. Но знай, что слухи пойдут…. Хотя, что нам эти слухи. Главное, что бы ты был счастлив.

– Да, отец, ты прав.

– Тогда ей положена доля наследства. За всё, что она пережила и за то, что смогла уберечь сына. Нужно компенсировать её всё то, что у неё отняли.

– Отец...

– Не спорь, – Горислав поднял руку. – Я выделю ей отару лучших овец. К весне пригоню, когда у вас овчарня будет готова. Расширяйте хозяйство. И я так же выделяю деньги на строительство дома. Большого и крепкого дома, что бы он мог принимать многочисленных гостей. Я думаю, мы часто будем у вас гостить, – закончил он с улыбкой.

Глеб хотел возразить, но подумав, промолчал.

Он рассказал Гориславу про Заречье. Про гончарню, про мыловарню, про бумагу, которую они делают из крапивы. Про то, как строят хлев, как пашут землю, как собирают грибы и ягоды. Князь слушал внимательно, иногда переспрашивал, а иногда и удивлялся.

– Из крапивы? – переспросил он, когда речь зашла о бумаге.

– Из крапивы. И из льна ещё можно.

– Да ты, сын, оказывается, создавать можешь!

– Пришлось.

– Пришлёшь мне? Хочу попробовать.

– Пришлю. И чернила пришлю, и перья, и карандаши. Всё, что делаем. Распробуешь.

– Спасибо, сын. Буду ждать.

Дни пролетали. Глеб понял это, когда однажды утром Клим спросил:

– Когда едем?

– Скоро, – ответил Глеб.

Он зашёл попрощаться с Епифаном. Старик сидел в своей горнице, перебирал старые бумаги и что-то писал гусиным пером.

– Уезжаешь, княжич?

– Уезжаю. Дел много.

– Дела, – Епифан рассмеялся. – Явно женщина манит, а он – дела, дела!

Он отложил перо и внимательно посмотрел на Глеба.

– Ты молодец. Я тобой горжусь.

– За что?

– За то, что не стал князем. За то, что остался человеком и за то, что умеешь прощать.

Глеб хотел сказать что-то, но старик махнул рукой:

– Езжай. И помни: здесь у тебя тоже есть дом. И в нём тебя ждут. Всегда.

В последний вечер Глеб зашёл в детскую. Милослава кормила Владимира, а Вера спала в люльке, раскинув ручки.

– Завтра уезжаю.

– Знаю, – она подняла на него глаза. – Спасибо тебе. За всё.

– Не за что.

– Ты спас нас всех, и я всегда буду тебе благодарна.

– Отец спас. И Епифан. И Клим. Я просто был рядом.

Милослава покачала головой, но спорить не стала.

– Приезжай. С Зоей и Яриком, мы очень хотим познакомиться.

– Приедем обязательно, ждите, ну и сами заглядывайте, не забывайте!

Он подошёл к люльке и поправил одеяло на Вере. Девочка заворочалась, но не проснулась.

Горислав ждал его в малой горнице. На столе стояли шахматы, но играть не стали, просто сидели за чашкой чая.

– Завтра, – сказал Глеб.

– Знаю.

– Отец, ты справишься. Тебе нужно справиться только с самим собой. Это самое сложное.

– Справлюсь, – Горислав помолчал. Будь счастлив, сын, не повторяй моих ошибок.

– Буду.

Они ещё долго беседовали, не желая расставаться, но время шло, и ночь подходила к концу.

Они обнялись. Коротко, по-мужски, но так, что у Глеба перехватило дыхание. Он вышел на крыльцо уже под утро и резко вдохнул холодный воздух. Внизу, у конюшни, уже ждал Клим со своим конём и с уже оседланным Вороном.

– Готов?

– Всегда готов, – ответил Глеб и оглянулся на терем. В окнах горел свет – там, где детская и там, где горница отца. Вспомнил слова Епифана: «Здесь у тебя тоже дом».

– Пошли, Ворон. Нас ждут.