Глава 75

Маленький, покосившийся дом Клима стоял в кривом переулке нижнего города. Горислав когда-то едва не засёк этого парня до смерти – тот неожиданно выскочил на дорогу, когда князь скакал во весь опор. Конь едва успел увернуться, но взбешённый Горислав было уже не остановить. Он велел схватить его и высечь розгами, когда подоспел сын. Он встал тогда перед отцом и сказал: «Не тронь. Мой человек, сам накажу». И Горислав отступил. Он тогда с силой сжал руки в кулак, пытаясь сдержать нахлынувшую ярость на сына, что прилюдно пошёл поперёк его слова, но сдержался, сам не зная, как.

Спешившись, он привязал коня у забора и постучал. Ответом была полная тишина, но вскоре послышались шаги и дверь отворилась.

На пороге стоял Клим, который увидев князя, побледнел.

– Сын здесь?

Клим кивнул и отступил в сторону, пропуская князя в дом.

Глеб поднялся навстречу.

– Здравствуй, отец.

Горислав пожал руку сыну и посмотрел на учителя. Епифан сидел, выпрямив спину, и смотрел на князя с лёгкой улыбкой.

- Епифан, – Горислав подошёл к старику. – Прости меня. За всё. И протянул руку. Епифан помедлил, глядя на неё. Потом медленно поднялся, с трудом разгибая старые ноги. Взял княжескую руку и крепко, по-мужски её пожал и поклонился с достоинством, как когда-то кланялся молодому княжичу, впервые принявшему власть.

– Жив. Ты жив. Сын жив. Дети твои живы. Значит, ещё не всё потеряно.

Горислав опустился на лавку, чувствуя, как дрожат колени. – Рассказывай, всё как есть.

Епифан вздохнул, задумавшись, и начал свой рассказ.

Говорил он долго. О том, как Ратмир исподволь забирал власть, как подбирал нужных людей, как убирал тех, кто мог быть опасен. О казнях, которые вершились не по княжескому указу, а по наветам воеводы. Горислав оказывается, не знал о большей части казней, проведённых Ратмиром. О казне, которая таяла невесть куда. О людях, которые боялись даже шептаться, потому что у Ратмира уши были везде. Он не просто рассказывал, а называл имена предателей, иной раз целые семьи, замешанные в шантаже и интригах, приводил доказательства. От его рассказа у Глеба шевелились волосы на голове. Ратмир оказался не только жестоким, но и умным, хитрым интриганом.

– А про детей твоих знаю точно! Мои люди видели, и я верю им как себе. В ту ночь, когда дым в детскую пустили, Ратмир был единственным, кто выходил из башни. И женщину, что яд подмешала, не ты нашёл – он сам тебе её подсунул. Сказал, что сама созналась. А она ведь молчала, пока её пытать не начали. И то не сразу заговорила. А ведь ты знаешь, что под пытками признаешься во всех грехах, и в своих, и в чужих, лишь бы всё закончилось!

Горислав слушал, и лицо его серело. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

– Ты же знаешь меня, князь, – продолжал Епифан. – Я тридцать лет тебе служил. Никогда не врал и сейчас не вру. Этот пёс... он давно метит на твоё место. А дети твои ему поперёк горла. Пока ты жив – он при тебе. А как тебя не станет? Кто будет править? Дети? Нет. Он будет. Регент. А там и князь.

Горислав закрыл лицо руками. Когда поднял голову, глаза его были сухими, но в них горело такое, что Епифан невольно вздрогнул.

– Что делать? – спросил князь. – Говори.

– Казнить, – отозвался Глеб. – Прилюдно. Чтобы ни у кого сомнений не осталось, что предатель наказан. Чтобы народ понял, что времена меняются, и жизнь их тоже изменится!

– Прилюдно, – повторил Горислав. – Это... правильно. При всех. Пусть знают.

– Но сделать это нужно быстро, – добавил Глеб. – И организовать всё тайно. Чтобы Ратмир не прознал, не спрятался, не поднял своих. В дружине у него много людей. Если он почует опасность, то начнётся резня, и он сможет улизнуть.

– Есть у меня люди, – сказал Епифан. – Мои ученики. Они ждут только знака.

– Сколько их? – спросил Глеб.

Епифан подумал:

– С десяток лучших бойцов наберётся. Этого хватит, чтобы схватить Ратмира и убрать его самых верных псов.

– А дружина? – Горислав нахмурился. – Я могу приказать...

– Нельзя, – перебил его Епифан. – Дружина принадлежит Ратмиру, а не тебе. Нужно делать всё так, чтобы он ничего не прознал. И ударить разом.

– Сколько времени тебе нужно? – спросил Глеб.

– Две недели, – ответил Епифан. – Собрать людей и всё подготовить. Две недели – и я скажу, когда можно.

Горислав кивнул. Потом вдруг поднялся, подошёл к Глебу, положил руку на плечо:

– Сын... Я постараюсь всё исправить. Всё, что натворил. Ты мне поможешь?

– Помогу. Помогу ради жены твоей, Мирославы и ради ваших детей.

Горислав сжал его плечо, и развернулся к выходу.

– Жду, – сказал он Епифану, подойдя пожать руку. – Две недели. А потом... потом свершится правосудие.

Он вышел в ночь, не оглядываясь. А в доме остались трое – Глеб, Епифан и Клим, который всё это время сидел в углу, боясь лишний раз вздохнуть.

– Ну что, княжич, – Епифан усмехнулся. – У нас есть две недели, что бы развязать этот узел. Завтра будем думать, как мы с этим гадом разбираться будем.

Попрощавшись, он вышел в ночь, оставив Глеба с Климом одних.

А Зоя ждала.

Каждое утро она просыпалась с мыслью: сегодня. Сегодня он вернётся. Выглядывала в окно, смотрела на дорогу, но там было пусто. Только ветер гонял жёлтые листья, только дождь моросил, только серое небо нависало над Заречьем низко-низко, будто придавливало к земле.

Всё валилось из рук. Глина теперь совсем не шла в руки. Кисть в руке дрожала, отчего краски ложились неровно. Зоя бралась за одно, бросала, бралась за другое – и снова оставляла, не в силах сосредоточиться.

Тоска и страх поселились где-то под сердцем. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху – вдруг он? Но дверь открывалась, и на пороге появлялась то Анфиса, то Светлана, то кто-то ещё.

– Не скули, – говорила Анфиса, ставя перед ней кружку с горячим чаем. – Вернётся твой Глеб. Куда он денется. Такого добра, как ты, он нигде больше не найдёт.

Зоя благодарила, отпивала чай, но вкуса не чувствовала.

Ярик затих. В эти дни он вообще перестал отходить от матери, ходил за ней хвостиком, молчаливый и серьёзный, не по-детски взрослый. Он не спрашивал, куда уехал дядя Глеб, не капризничал, не бегал с Ванькой, не помогал деду Макару, как раньше. Просто всегда был рядом.

Утром, когда Зоя сидела на крыльце, глядя на пустую дорогу, и слёзы сами текли по щекам, Ярик вышел из дома, подошёл и прижался к её плечу.

– Мам, а он вернётся?

Зоя обняла его, прижав к себе.

– Вернётся, сынок.

– А почему ты плачешь?

– Скучаю. Я просто скучаю, сынок.

Ярик кивнул, принимая это объяснение, и остался сидеть рядом, положив ей голову на колени.

А жизнь в Заречье шла своим чередом. Не останавливалась, не ждала. И это, наверное, было правильно – работа отвлекала, не давала раскиснуть, не позволяла утонуть в тоске.

Огнеслава не обманула. Через неделю после её отъезда на дороге показалось облако пыли, и в деревню втянулось стадо коров – целых десять голов. Все коровы были чёрными, со звёздочками во лбу, с большим выменем, явно какая-то особая порода. Впереди шёл крепкий мужик с кнутом, двое парней замыкали, а за ними катилась телега, запряжённая лохматой лошадкой. Та телеге восседала дородная женщина, очевидно – доярка.

Весь народ высыпал из домов. Мужики присвистывали, бабы ахали, дети визжали от восторга.

– Наши! Наши коровы! – кричал Ванька. – Мам, гляди, какие!

Алёнушка, Майя и Лида близко подходить боялись, поэтому смотрели издалека, но тоже с таким детским восторгом, что невольно вызывали улыбку своим видом.

Марьяна радовалась, глядя на это молочное изобилие. – Теперь творожок будет, и сметанки вдоволь!

Клавдия уже хлопотала, загоняя коров в новый хлев, приговаривая:

– Хороши, хороши... Умницы... Сейчас мы вас накормим, напоим, отдохнёте с дороги...

Мужик, пригнавший стадо, передал Зое бумагу с печатью, отдал плату за товар и они укатили, оставив зареченцам новое богатство.

– Десять коров! – Анфиса не могла успокоиться. – Десять! Теперь их двенадцать!! Да мы теперь не просто заживём – мы в шоколаде ходить будем!

– В чём? – переспросила Светлана.

– А, это Зоя так говорит, – отмахнулась Анфиса. – Я думаю, это значит, что богато будем жить.

Одним утром Зоя вышла на крыльцо, кутаясь в шаль, и первым делом, как всегда, взглянула на дорогу. Пусто. Дождя сегодня не было, только ветер гонял по земле опавшие листья. Пахло свежестью и утренним туманом, что ещё стелился над рекой.

Она вздохнула, уже собираясь вернуться в дом, и вдруг заметила мужчину у калитки Анфисиного дома. Ох, ты ж, это Демьян, тот самый Демьян, который когда-то орал на сходе, что общее хозяйство это зло, а потом сам так втянулся в дело, что сейчас за уши не оттащишь. И он сейчас стоял, переминаясь, с двумя вёдрами в руках, и оглядывался по сторонам, как вор, который собрался красть, а не воду носить.

Зоя замерла, прижавшись к косяку, чтобы её не заметили. Демьян покосился на соседний дом, потом на улицу, потом на дорогу – не идёт ли кто? Убедившись, что, кажется, никто на него не смотрит, он быстро, практически бегом, проскочил во двор Анфисы. Вёдра качнулись, вода плеснула через край прямо ему в сапоги, но он не заметил – или сделал вид, что не заметил.

Зоя прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Глеб точно так же таскал ей воду по утрам, только не оглядывался – ему не было стыдно. А Демьяну, видно, стыдно. Или боится, что мужики засмеют.

Тут из дома выскочил Ванька, чуть не налетев на Демьяна, отчего тот отшатнулся, едва не опрокинув вёдра.

– Ты чего, оглашенный? – прошипел он. – Носишься, как угорелый!

– Дядя Демьян, а вы чего это? – уставился на него Ванька. – Вы к нам? А мама на печи сидит, она сейчас...

– Да иди ты! – отмахнулся Демьян и, пятясь, скрылся за калиткой.

Ванька постоял, почесал затылок и, не найдя ответа, побежал дальше по своим делам.

Зоя не выдержала и засмеялась. Да, кто бы мог подумать!

Мыловарня Светланы уже стояла под крышей. Пётр с Игнатом сейчас занимались самым важным – печью и вытяжкой. Он как раз возился у трубы, проверяя тягу и что-то подкручивая.

– Светлана, тут будет как у меня в кузне, – объяснял он, когда она пришла посмотреть. – Воздух чтобы наружу выходил. А то от щёлока глаза слезятся, дышать нечем. Я так сделаю – сами не нарадуетесь!

Светлана слушала, кивала, а сама думала о своём. О том, как теперь здесь всё пойдёт, сколько мыла наварят. Она уже напридумывала кучу рецептов, которые хотелось попробовать, и руки уже чесались. Особенно ей хотелось сделать тот самый крем, о котором она сама ничего не знает, но Зоя его хвалила. Получится или нет?

Ещё она думала о том, что Зоя, вон, всё ждёт Глеба, а она, Светлана, никого не ждёт. Она видит, как к ней тянется Марк, как он старается, помогая ей. И нравится он, и вроде бы всё хорошо, но открыться ему до сих пор не может. Не готова ещё душа принять его чувства. А про свои чувства она старалась не думать.

На ферме сформировали график работы. Желающих оказалось так много, что Клавдия даже растерялась – все хотели к коровам, к живности. Спорили, ругались, самые активные женщины чуть не подрались.

– Я лучше всех доить умею, меня коровы любят! – А я корм знаю! – перебивала другая. – А я с козами управляться умею!

– Свиньям тоже подход иметь нужно особый!

– Цыц! – рявкнула Клавдия, и все притихли. – Работать будем по графику. Утром – одни, вечером – другие. А кто драться начнёт – того к скотине близко не подпущу. Поняли?

Поняли. И хоть ворчали, но согласились.

Марк со своей бригадой заканчивал пахоту. Земля для озимых была готова – два огромных поля, вспаханные, выровненные, пахнущие свежей, влажной землёй. Сейчас они заканчивали пахать еще одно поле, под овощи, но дожди немного помешали. Зоя сказала, что здесь посадят общинный картофель, репу, тыкву, горох и что-то ещё, Марк уже и забыл. Но планы были грандиозные.

Теперь оставалось только дождаться Гришу. Он обещал привезти зерно к посеву, и слово своё держал всегда.

– Приедет, – уверенно говорил Лука. – Гриша не подведёт.

Дров заготовили вдоволь. Теперь их хватит не только на личные хозяйства, но и на гончарню, и на мыловарню, и на общую баню. Мужики валили плохие деревья, избавляя лес от сухостоя, пилили, кололи, складывали поленницы – ровные, высокие, на зависть всем окрестным деревням.

- Теперь зима не страшна, – довольный дед Макар улыбался, проверяя дровяные запасы. – И холод не страшен, и работа есть!

Зоя и Архип и Елисей не выходили из гончарни, забывая про еду и отдых. Они приняли очень много заказов на ярмарке, что требовало сил, терпения и времени. Глина месилась, круг крутился, формы рождались одна за другой. Но чего стоило Зое взять себя в руки и погрузиться в работу, не знает никто.

Анфиса и Нюра колдовали над глазурью и росписью. Анфиса покрывала глазурью горшки, а Нюра поверх глазури выводила тонкие узоры – те же ягодки, листочки, колосья, но теперь уже без робости, уверенно, как заправская мастерица. Она придумала, как наносить двухцветные узоры так, что бы краски не смешивались, чем вызвала общий восторг.

Подруги старались поддержать Зою, как могли. Анфиса то и дело подшучивала, рассказывала деревенские новости, старалась рассмешить, отвлечь. Светлана приносила в гончарню то горячий пирог, то травяной чай с булочками. Нюра тихо садилась рядом, просто согревая своим присутствием. – Вернётся, – Анфиса смотрела, как Зоя замирала с кистью в руке, уставившись в окно. – Не смотри ты на эту дорогу, сил моих больше нет!

– Знаю, – отвечала Зоя. – Знаю. И снова бралась за работу.

Но мысли её были далеко. Она представляла, как Глеб въезжает в деревню, как спешивается и идёт к ней, уставший, с улыбкой на лице.

Как хочется прикоснуться к нему, вдохнуть его запах, почувствовать тепло его кожи… Вернись, – шептала она в темноте, перед сном. – Только вернись. Живой.

И возможно, где-то там, в Залесье, в княжеских хоромах, а может в нижнем городе, или на дорогах, ведущих домой, кто-то слышал её.

Уважаемые читатели. Простите меня, я пропустила и не выложила целую главу! Вернитесь и прочитайте главу 74, она очень важная. Ещё раз прошу прощения!