Глава 74

Горислав сидел за заваленным бумагами столом. Перед ним стояла наполовину пустой кувшин и опрокинутый кубок.

При звуке шагов Горислав поднял голову. Красные, опухшие глаза смотрели мутно, непонимающе.

– Кто? – голос хриплый, простуженный. - Кто посмел?

– Я, отец.

Горислав замер. Потом медленно, словно боясь спугнуть видение, поднялся. Стол дёрнулся и кубок полетел на пол, соскользнув со стола.

– Глеб? – выдохнул он. – Глеб... Сын...

– Тихо, отец. Тихо.

– Ты жив... – Голос его дрогнул. Князь, который всегда казался Глебу человеком из камня и железа, сейчас выглядел так, словно из него вынули стержень. Красные глаза, опухшее лицо, седина, которой раньше не было. Он смотрел на сына и не верил своим глазам.

– Ты жив, – прошептал он. – Жив...

Он шагнул вперёд, руки его дрожали, и вдруг он сделал то, чего Глеб не ожидал – обнял. Глеб чувствовал, как трясётся отец, как сжимаются его пальцы на плечах.

– Сын... Прости меня. Прости, если сможешь.

Глеб не двинулся с места и не обнял в ответ. Стоял, чувствуя тяжесть отцовских рук на своих плечах, а внутри него клокотало всё, что копилось годами.

– За что мне тебя прощать? – За мою жизнь? За жизнь Ольги и моего не родившегося ребёнка? За то, что ты сделал с матерью? За то, что вы с бабкой её...

Горислав вздрогнул, но не отпустил.

– За всё, – прошептал он. – За всё, сын.

– А за тех, кого ты загубил? – Глеб отстранился, заглянул ему в лицо. – За людей, которых казнил без суда? За те сёла, что спалил? За детей, что сиротами остались? За это тоже прощения просишь?

Горислав молчал, но Глеба из объятий не отпускал.

– И за Ратмира? – добавил Глеб. – За то, что этот пёс при тебе своё дело делает? Или ты и за него прощения просишь?

При имени Ратмира лицо Горислава изменилось. Он отступил на шаг, в глазах мелькнуло что-то нехорошее.

– Ратмир – верный человек, – сказал он глухо. – Он меня не предавал. Он... он всегда был рядом.

– Рядом, – повторил Глеб. – Как тот, кто травил твоих детей? Как тот, кто дым в детскую пускал?

– Не смей! – Горислав шагнул вперёд, толкнув Глеба, в глазах его вспыхнула ярость. – Ратмир не мог! Он меня защищал! Он...

– Его видели, отец, – перебил Глеб, шагнув вперёд, заставив отца отступить. – Мои люди видели, как он выходил из детской в ту ночь, когда детей травили. Я знаю, что это делал он. Он, слышишь отец?! Ратмир пытался убить твою жену и твоих детей! И я точно знаю, как он за твоей спиной интриги плетёт. Власть твою на себя возложить, – вот что ему нужно!

– Это ложь! – Горислав схватил его за грудки. – Это всё ложь! Кто тебе сказал?! Кто!

– Епифан, – спокойно ответил Глеб. – Твой верный друг Епифан, которого, как Ратмир появился, ты за порог двора выкинул, хотя это единственный человек, кому ты мог по-настоящему верить! Кому ты больше веришь? Епифану, который всю жизнь тебе служил, или Ратмиру, который подлизывался, чтобы власть урвать?

Горислав отпустил его. Отступил к столу, оперевшись о его край.

– Епифан... – прошептал он. – Епифан сказал....

– Ты сам знаешь правду, отец, – Глеб смотрел на него. – Ты просто не хочешь её видеть. Боишься. Потому что, если Ратмир – враг, значит, ты всё это время был слеп. И все те, кого ты казнил, кто по твоей вине погиб... они были правы.

Горислав молчал. Долго. Очень долго. Потом поднял голову – и Глеб увидел в его глазах боль. Тяжёлую, давнюю боль, которую он прятал за вином и жестокостью.

– Завтра, – сказал Глеб. – Я напишу, где мы встретимся. Без свидетелей. Ты сейчас прочитаешь и сожжёшь.

Он достал из-за пазухи лист бумаги, и написав несколько слов карандашом, протянул отцу.

Горислав взяв бумагу, прочитал. Потом молча поднёс к свече. Огонь лизнул уголок, побежал по листу, и через мгновение от записки осталась только горстка пепла.

– Уходи, – сказал князь глухо. – До завтра.

Глеб кивнул и шагнул к двери. Но на пороге обернулся:

– Отец. Я вернулся не для того, чтобы мстить. Я вернулся, чтобы спасти то, что ещё можно спасти. Ты мне дорог. Очень дорог. И я очень хочу увидеть брата и сестру.

Горислав ничего не ответил. Стоял, глядя в огонь, ссутулившись, словно на его плечи опустился камень. Тяжёлая ноша, но сможет ли он её скинуть?

Дождь за окном всё так же моросил, но Горислав его не слышал. Он лежал, глядя в потолок, и пытался понять – приснилось ему всё или нет?

Сын. Его лицо, возмужавшее, жёсткое. Его голос…. Слова, которые падали, как камни в воду. И пепел. В памяти всплыло, как он держал в руках лист бумаги, как огонь пожирал его, превращая в горстку серой пыли.

Горислав встал и побежал в горницу, где вчера пил вино. На столе, рядом с опрокинутым кубком, лежала эта горстка пепла. Значит, не приснилось.

Вернувшись в опочивальню, Горислав сел на постели. Голова гудела, во рту было сухо и горько, но это было не главное. Главное было в груди. Там, где много лет жила глухая, свинцовая тяжесть, вдруг открылась пустота. Такая огромная зияющая дыра, что, казалось, она могла бы вместить всё княжество.

Он закрыл лицо руками и заплакал.

Сначала беззвучно – только плечи вздрагивали, да дыхание перехватывало. Потом слёзы потекли сами, и он не вытирал их, не прятал. Плакал так, как не плакал никогда. Плакал, выпуская со слезами всё, что копилось годами: боль, стыд, злость на самого себя, страх, который он не умел назвать иначе, чем жестокостью.

Сколько он так просидел – час, два? – Горислав не знал. Слёзы иссякли, осталась только пустота и головная боль. И в этой пустоте вдруг начали проступать мысли.

Он думал о сыне. О том мальчишке, которого почти не знал. Которого бил, унижал, заставлял смотреть на казни, чтобы закалить. Который однажды просто исчез – и князь понял, что потерял его навсегда. Он не помнил, что послужило толчком к тому всплеску ярости, когда он убивал жену Глеба. А теперь сын вернулся. Другой. Сильный. С холодным взглядом, от которого у самого Горислава мурашки бежали по спине. И с правдой, от которой хотелось спрятаться.

– Простит ли он меня? Я бы не простил….

Ратмир. Глеб назвал его предателем. Сказал, что видели, как Ратмир выходил из детской. В ту самую ночь, когда детей едва не отравили дымом.

Горислав зажмурился, пытаясь вспомнить. Та ночь. Крик Мирославы. Беготня. Дым, который валил из-под двери. И Ратмир, который примчался раньше всех, который разогнал слуг, который сам выносил детей, закутав их в свой плащ. Который потом стоял рядом с князем, бледный, злой, с горящими глазами, и говорил: «Это враги, князь. Те, кто хотят оставить тебя без наследников. Надо их найти. Надо их покарать».

А потом были казни. Много казней. Те, кого указал Ратмир.

Горислав сжал кулаки. Как же он был слеп.

Он вспомнил, как сын спрашивал его: «Кому ты больше веришь – Епифану или Ратмиру?». Епифан. Воин, что учил его держать меч, который не раз спасал ему жизнь, который потом ушёл, потому что не мог смотреть на то, во что превращается княжество. Епифан, который никогда не лгал.

А Ратмир? Ратмир всегда был рядом. Всегда угождал. Всегда поддакивал. Всегда находил виноватых, когда что-то шло не так. И Горислав верил ему. Верил, потому что боялся остаться один. Потому что без Ратмира не было бы рядом никого, кто не смотрел бы с осуждением, кто не вспоминал бы, каким он был раньше.

Горислав поднялся. Прошёлся по комнате, чувствуя, как ноют затекшие ноги. Остановился у окна. Дождь, серое небо, мокрые крыши нижнего города. И где-то там – его сын. Живой. Вернувшийся.

– Князь? – раздался тихий стук в дверь. – Завтрак принесли.

– Войди.

Дверь отворилась, и молодой прислужник внес поднос. На подносе стояла тарелка с кашей, сыр, хлеб и мёд и кувшин вина. Красного, густого, того самого, что Горислав пил каждый вечер, чтобы забыться.

Князь посмотрел на кувшин, а потом перевёл взгляд на прислужника. Вдруг в его глазах вспыхнула такая ярость, заметив которую парень в ужасе попятился.

– Убери. Убери эту дрянь.

Прислужник только хотел забрать, но Горислав выхватил вино, и размахнувшись, швырнул в дверь. Кувшин разбился в дребезги и красное вино потекло по косяку, по полу, впитавшись в ковёр, и она была так похожа на кровь, что у Горислава свело судорогой скулы.

- Никакого вина! – заорал князь. – Больше никогда, слышишь?! Взвар медовый принеси!

– Да, князь, – прислужник выскочил, как ошпаренный.

Горислав остался один. Стоял, тяжело дыша, глядя на осколки, на вино, которое медленно впитывалось в ковёр. Потом медленно опустился на стул.

Весь день он провёл в раздумьях. Перебирал в памяти лица, разговоры, события. Теперь, когда вино не застилало глаза, многое виделось иначе. Слишком иначе. Слишком страшно.

Ратмир. Его верный пёс, его правая рука, его единственный друг – оказался тем, кто хотел убить его детей. А Горислав? Горислав помогал ему. Казнил тех, на кого указывал Ратмир. Травил, жег, вешал. И каждый раз верил, что творит правосудие.

К вечеру он принял решение. Позвал слугу, велел оседлать коня.

– Один, – сказал он, когда тот удивился. – И никому ни слова. Кто прознает – казню!