Глава 73

Дождь хлестал по лицу, заливая глаза, и стекал за воротник, но Глеб только плотнее кутался в плащ и прижимался к мокрой гриве Ворона. Конь был такой же выносливый и упрямый, как и его хозяин. Шестой день в пути. Шестой день под этим проклятым небом, которое словно решило испытать его на прочность.

К первому постоялому двору на своём пути Глеб подъехал насквозь промокший. Устроив Ворона в конюшне, он заплатил конюху, что бы тот хорошо позаботился о нём, а сам отправился отогреваться. Первым делом он стянул с себя мокрую одежду и подошёл к печи, пытаясь согреться. Переодевшись в сухое, он спустился в общий зал. Народу не было, кроме самого хозяина, молчаливого и угрюмого на вид мужика.

– Располагайся. Щи есть, каша есть. А потом в баньку можешь сходить, только истопил, хоть согреешься.

Глеб ел молча, глядя на огонь. Мысли в голове ворочались тяжело, снова и снова возвращаясь в Заречье. Зоя. Её лицо, когда он уезжал. Он видел это лицо каждый раз, стоило закрыть глаза. И от этого внутри закипала злость – не на неё, на себя. На то, что не может просто остаться. На то, что прошлое, от которого он столько времени бежал, нашло его само. Вернее, нашло её, Зою.

Но теперь всё по-другому. Он теперь не тот княжич, что ушёл в лес от отцовской жестокости и несправедливости. И не тот лесной отшельник, что прятался от людей. Теперь у него есть за что драться и есть ради кого возвращаться.

На вторую ночь хозяин постоялого двора, узкоглазый мужик с подозрительной внешностью, долго всматривался в лицо Глеба, прежде чем пустить.

– Один? – прохрипел он прокуренным голосом. – Чего в такую непогоду?

– Отчёт перед тобой держать должен? – буркнул Глеб и вошёл в зал, бросив на стойку монету. Вопросов больше не было.

Той ночью он никак не мог заснуть. Сидел у окна, смотрел, как хлещет дождь, и думал. Об отце. О Ратмире. О том, что скажет, когда переступит порог княжеского терема.

На следующий день дождь немного утих, и они с Вороном сумели преодолеть большое расстояние, но на пятый деть дождь опять полил, и лил, не прекращаясь, до самого города.

Залесье встретило его стеной дождя. Глеб въехал в городские ворота, когда уже совсем стемнело. Стражник, прятавшийся под навесом, лениво скользнул по нему взглядом и махнул рукой – мол, проезжай.

Глеб направил коня вниз, в нижний город, туда, где ютились мастеровые и мелкий торговый люд. Ворон под ним устало всхрапывал, спотыкаясь на мокрых камнях, но упрямо шёл вперёд. Умный конь понимал, что скоро его ждёт еда и тепло.

Нужный дом нашёлся в кривом переулке. Дома здесь стояли очень близко друг к другу, и в ночной мгле были похожи друг на друга, не отличить. Дождь, казалось, усилился, и лил ещё сильнее. Глеб, спрыгнув с коня, подошёл к двери и постучал условленным стуком – три коротких, два длинных. Когда-то давно они с Климом так договаривались.

Долго никто не открывал. Глеб уже хотел стучать снова, когда внутри завозились и загремел засов. Дверь приоткрылась, и наружу высунулась лохматая голова.

– Кого там... – начал Клим и замер. Глаза его расширились, рот приоткрылся. – Глеб? Глеб, твою ж...

– Открывай! Потом обниматься будем.

Клим распахнул дверь и выскочил под дождь в одной рубахе, схватил Глеба за плечи, вгляделся в лицо.

– Живой... – выдохнул он. – Чтоб я сдох, живой!

– Коня прими сначала, - Глеб кивнул на Ворона, который стоял, понурив голову, и дрожал крупной дрожью. – Есть куда поставить?

– Есть, есть, – засуетился Клим. – Заводи во двор, там хлев у меня. Маленький, для козы держал, но коза сдохла год назад. Коню место найдётся.

Глеб завёл Ворона во двор. Хлев и правда был крошечный, но сухой – крыша не текла, было сухо и тепло. Ворон, зайдя внутрь, благодарно всхрапнул и ткнулся мордой в сено.

– Овсом богат?

– Найду, – Клим уже копошился в углу, вытаскивая мешок.

Они вместе просушили коня, втирая в его шерсть опилки и проделали это несколько раз, пока не убедились, что Ворон подсох и согрелся, а потом задали коню корма, проверили, нет ли где сквозняка и подложили свежего сена и дали ведро воды, напиться. Ворон, почуяв заботу, успокоился, опустил голову и принялся жевать.

– Всё, теперь пойдём, тобой займёмся. Замёрз ты, я гляжу, как собака. Сейчас печь растоплю, согреешься.

В доме было темно и прохладно. Клим засветил лучину, быстро развёл огонь в печи и поставил греться чугунок с водой.

– Раздевайся и всё мокрое вешай вон на шесток, к печи поближе. Я сейчас рубаху найду сухую, переоденешься.

Глеб стянул с себя мокрую одежду, оставшись в одних портах. Клим кинул ему чистую холщовую рубаху, которую он с удовольствием надел.

– Садись к печи, грейся, – Клим пододвинул лавку поближе к огню. – Сейчас чай сварю, с мёдом. Промёрз ты, я смотрю, до костей.

Глеб сел и протянул руки к огню. Клим хлопотал у печи, грел еду и заваривал травы.

– Не верится, что ты здесь, – сказал он, не оборачиваясь. – Четвёртый год на исходе, Глеб. Я уж думал что всё, нет тебя.

– Жив, как видишь, – Глеб усмехнулся.

Клим обернулся и посмотрел на него долгим взглядом:

– Похудел. Осунулся. Но глаза... глаза другие стали. Раньше у тебя взгляд был... потерянный, что ли. Что изменилось?

– Всё изменилось, Клим.

Клим кивнул, поставил перед ним кружку с дымящимся чаем и тарелку с кашей.

– Ешь давай, согревайся. А я сейчас... я быстро. Ты посиди, согрейся.

– Ты куда? – Глеб насторожился, подавшись вперёд. Рука сама собой легла на пояс, где обычно висел нож, но сейчас пояса не было.

Клим усмехнулся, глядя на этот рефлекс:

– Не дёргайся, воин. Я мигом. Тут недалеко, к одному доброму человеку. Посиди, согрейся, чаю попей, а как вернусь, так и поговорим.

– К кому? Клим, я не за тем приехал, чтобы в прятки играть.

– А я и не играю, – спокойно ответил Клим, натягивая кожух. – Ты мне веришь?

Глеб помолчал, а потом кивнул.

– Верю.

– Тогда сиди и грейся. Я скоро.

Дверь закрылась, лязгнув засовом. Глеб остался один.

В доме было тихо. Только дождь барабанил по крыше и потрескивала печь, переваривая дрова. Глеб отхлебнул чай – горячий, терпкий, с мёдом и мятой.

Он смотрел на огонь и видел перед собой Зою. Её лицо в то утро. Её руки, вцепившиеся в его рубаху. Глеб сжал кружку с такой силой, что она чуть не треснула прямо в его руках.

Он вернётся. Он должен вернуться. Иначе всё, что они строили, всё, чему он позволил себе поверить – рухнет.

Клим пришёл где-то через час, мокрый до нитки, но довольный. Скинул кожух у порога, прошлёпал босыми ногами к печи и протянул руки к огню.

– Ну, всё, – сказал он, поёжившись. – Завтра утром поговоришь с кем надо. А пока что давай спать.

– С кем поговорю? Клим, хватит темнить.

Клим обернулся, посмотрел на него с хитринкой:

– Тут недалеко человек живёт один, нужный тебе. Твой любимый Епифан. Вот до него я и ходил.

Глеб вздрогнул:

– Учитель? Он жив?

– Жив, – Клим усмехнулся. – стареет, конечно уже, но ещё бодрячком. Правда, от двора отошёл, живёт тут, в нижнем городе, с внуками. Но тебя помнит. Всегда вспоминал, жалел, что ты пропал. Ему можно верить, Глеб. Он любил тебя как сына.

Глеб молчал. Епифан, старый воин, который учил его владеть мечом, сидеть в седле и понимать людей. Который всегда защищал его от отцовского гнева. Который, наверное, единственный во всём княжестве был ему по настоящему близким и родным.

Глеб кивнул.

– Ладно. Спать так спать.

Клим кинул ему на лавку ещё один тулуп, подбросил в печь дров и задул лучину.

– Спокойной ночи, Глеб. Рад, что ты вернулся.

– Я тоже рад, Клим. Спасибо.

В темноте было слышно только дыхание двух уставших мужчин да шум дождя за окном. Глеб лежал, глядя в потолок, и думал о завтрашнем дне. О Епифане. О том, что скажет отцу. О том, что будет с Ратмиром.

Утром Клим разбудил его ещё засветло. Он уже накормил Ворона и сейчас ставил на стол чугунок с картошкой, сало и чай с мёдом.

Только они успели позавтракать, как послышался стук в дверь.

На пороге стоял старик. Высокий, сухой, с седой бородой и глазами, которые, несмотря на возраст, смотрели остро. Епифан, любимый учитель.

Он шагнул в дом, скинул мокрый плащ и посмотрел на Глеба долгим, немигающим взглядом.

– Ну, здравствуй, княжич. А я уж думал, ты того... помер. Ан нет, живой. И даже, гляжу, на человека стал похож.

Глеб хотел поклониться, но Епифан вдруг шагнул вперёд и отбросив клюку, обнял его. Крепко, по-отцовски, так, что у Глеба перехватило дыхание. Сухие, старческие руки сжали плечи и старик замер на мгновение, словно проверяя, не сон ли это.

– Сынок... – выдохнул он глухо. – Живой... Живой ведь...

Глеб обнял его в ответ, чувствуя, как горло сдавливает непрошеная горечь. Епифан пах старым деревом, дымом и ещё чем-то до боли родным.

– Живой, – повторил Глеб. – Прости, что не дал о себе знать. Прости, что...

– Молчи, – перебил его Епифан, отстраняясь, и только сейчас Глеб увидел, что глаза у старика влажные. – Молчи, дурак. Главное, что живой, а остальное – ерунда.

Епифан разжал объятия и всмотрелся в лицо Глеба:

– Сильно ты изменился. Возмужал. И глаза другими стали. Раньше в них одна тоска была, а теперь огонь горит. Заматерел. И, гляжу, борода расти начала…

Глеб невольно коснулся щеки:

– В дороге не побриться было.

– И не надо, – кивнул Епифан. – Так лучше. Был княжичем, а теперь стал воином. – Он хлопнул его по плечу. – Садись давай, рассказывай.

Глеб сел напротив и посмотрев в глаза учителю, понял, что теперь не один. Что рядом есть человек, который не предаст, не продаст и не испугается.

Глеб помолчал, собираясь с мыслями.

– Сперва ты расскажи, Епифан. Что в княжестве творится? Я в лесу жил, ничего не знаю. Как отец? Как двор? И про Ратмира... про него особенно.

Старик глянул на Глеба с прищуром.

– Дела, княжич, у нас тут... невесёлые дела. После того как ты сгинул, отец твой сперва бешеный был. Искал тебя, людей по лесам гонял. Думал, может, убили, может, сам сгинул. А потом... – Епифан вздохнул, – потом он плюнул и сказал, что мол, нет сына – и не надо. Сам, мол, справится.

Жёнку твою похоронили, честь по чести. В тягости она была. Прислужница, бабка Пелагея, всё видела. Как он на неё кинулся, как ты прибежал, но поделать ничего не смог. И то, как ты отца бил, то же видели. Так что народ всё ведает, никто и ничего не забыл.

Глеб слушал молча, только желваки на скулах ходили.

– А где-то через полгода, – продолжал старик, – женился батюшка твой. Молодая, из соседнего княжества, княжна Милослава. Добрая девка, тихая, красивая. Я думал, может, образумится Горислав, остепенится. Ан нет.

– Что случилось?

– Детки у них народились. Год назад. Близнецы – мальчик и девочка. Княжич и княжна.

Глеб вздрогнул. У него есть брат и сестра? Он даже не знал, что чувствовать.

– Радость вроде бы, – продолжал Епифан, – а вышло горе. Как родились, так и спрятал их отец под замок. Сторожей выставил, никого не пускает.

– Почему? – Глеб нахмурился.

– Потому что убить пытались, аж два раза. Первый раз мать потравили, но хорошо, покормить не успела, да и сама чудом выжила. А второй раз – в детской какой-то дым пустили, едва откачали. С тех пор они как в тюрьме. В тереме сидят, на улицу ни ногой. Им уже почти год, а они солнца не видят, травы не знают, только в окна смотрят.

Глеб сжал кулаки.

– Кто? Кто пытался?

Епифан помолчал, глядя в угол. Потом перевёл на Глеба тяжёлый взгляд:

– А ты сам подумай, княжич. Кому выгодно, чтоб у князя наследников не было? Кто при отце правая рука? Кто всем заправляет, пока Горислав пьёт?

– Ратмир, – выдохнул Глеб.

– Он самый, – кивнул старик. – Ратмир сейчас для батюшки твоего самый главный человек, без него ни шагу. Отец твой пьёт много, но не совсем пьяница он. Злой стал, как цепной пёс, и видится мне, что боится он чего-то и вином страх свой заливает. После того как ты ушёл, в нём словно что-то сломалось.

– Он и раньше жесток был, а теперь – просто зверь. Людей на дыбу отправляет за косой взгляд. Казни чуть не каждый день. А Ратмир всегда рядом. Советует, поддакивает, на уши шепчет. И сам себе власть отгрызает по кусочку. И мои люди видели, как прислужник его из детской выходил, когда деток дымом травили. Но доказать не могу, поэтому не суюсь.

– А жена его? Княжна Милослава?

– Плачет, – коротко ответил Епифан. – Редко её вижу, но, когда вижу – глаза красные, лицо бледное. Боится она. Всех боится. Мужа боится, Ратмира боится, за детей боится. Живёт как в клетке.

В доме повисла тишина.

Глеб сидел неподвижно, переваривая услышанное. Отец – пьяница и зверь. Мачеха в клетке, а дети малые сидят под замком, а Ратмир – у власти.

– Значит, он, – сказал Глеб наконец. – Всё время он.

– Он, – подтвердил Епифан. – Ратмир давно метит выше, чем сидит. А теперь, когда у князя наследники появились, совсем озверел. Если дети подрастут – они ему не нужны. А если отец сгинет... – старик не договорил.

– То он станет регентом, – закончил Глеб. – А потом и князем.

– Умный ты, княжич, – вздохнул Епифан. – Всегда был умный. Потому и ушёл тогда, что понял: здесь либо сгниёшь, либо сам таким станешь. А ты не захотел.

Глеб поднял на него глаза:

– Я не за тем вернулся, чтобы смотреть, как этот гад всё под себя гребёт. И не за тем, чтобы отец в петлю лез.

– А зачем?

Глеб помолчал.

– За тем, чтобы навести порядок. Чтобы дети мои, если будут, не боялись своего имени. Чтобы женщина, которую я люблю, могла спать спокойно и не оглядываться. Ради этого.

Епифан смотрел на него долго, изучающе. Потом вдруг усмехнулся – впервые за всё время:

– А изменился ты, княжич. Огонь в тебе горит. Хороший огонь, – задумчиво протянул он.

– Поможете?

– Я для того и пришёл, мальчик. Давай думать, как нам этого гада из норы выкурить.

Епифан сидел на лавке, постукивая узловатыми пальцами по столешнице. В его глазах светился холодный, расчётливый ум, который не истребили ни старость, ни горести.

– Значит, так, княжич. Первое и самое главное – отец. С ним говорить надо, но так, чтобы ни одна собака не прознала. Ратмир своих людей везде имеет. Даже в княжьем тереме.

– У тебя есть человек? – Глеб посмотрел на него в упор.

Епифан усмехнулся:

– А ты думал, я зря столько лет при дворе проторчал? Есть у меня одна душа. Старый конюх, Антип. Он ещё твоего деда помнит. К нему Ратмировы ищейки не сунутся – старик глухим прикидывается и немым притворяется, когда надо. А сам видит и слышит больше любого соглядатая.

– Проведёт?

– Проведёт через чёрный ход, через конюшни, там тайный проход имеется. Терем старый, ещё дед твой строил, там ходов таких – как в муравейнике.

Глеб кивнул, запоминая.

– Когда?

– Завтра. Как смеркнется, пойдём.

Следующий день тянулся бесконечно. Глеб сидел в доме Клима, как в западне. Выглядывал в окно – дождь то стихал, то начинался с новой силой. Смотрел на небо, на серые тучи, на мокрые крыши нижнего города и думал о разговоре с отцом, а потом отогнал мысли и обернулся к Климу:

– Ладно. Теперь ты рассказывай.

Клим, до этого молча хлопотавший у печи, обернулся:

– Чего рассказывать?

– Как жил. Что у тебя тут произошло. Долго мы не виделись. – Глеб откинулся на спинку лавки, сцепив руки на груди. – Я в лесу медведем жил, а ты в городе. Небось, тоже не мёд.

Клим усмехнулся, поставил на стол миску с тушёной репой и кусок хлеба.

– Мёд был. Сначала. – Он сел напротив, взял ложку, но есть не стал. Помолчал. – Ты ж знаешь, я в кузнице работал, у старого Кузьмы. Дело своё знал, он меня ценил. Думал, жизнь налаживается.

– А потом?

– А потом Кузьма помер. – Клим положил ложку, – а его сын, Еремей, кузницу продал и меня, как ненужную вещь, выставил за порог.

Глеб нахмурился:

– И ты остался без работы?

– Без всего. – Клим усмехнулся, но усмешка вышла горькая.

– А как же кузнечное дело? Ты же мастер.

– Мастер, – согласился Клим. – А горна нет. Так, по мелочи: подковы кому поправить, нож наточить, лопату починить. Копейки.

Он помолчал, потом добавил:

– Жениться думал. Девушка одна была, Марфой зовут. Добрая, работящая, пухленькая такая, как пряник заморский. Мы с ней год встречались, думали, что скоро свадьбу сыграем. А когда я работу потерял, её отец сказал: «Голодранцу дочь не отдам». И в другой город её отправил, к родне.

– Клим...

– Да ладно, – махнул тот рукой, но по голосу чувствовалось – не забыл. – Не всем же везёт, как тебе. У тебя вон, я гляжу, – он хитро прищурился, – всё сладилось.

Глеб усмехнулся:

– Не всё так просто. Но есть человек, ради которого стоит жить.

– И хорошо, – Клим кивнул, и в его глазах промелькнула тёплая зависть. – Значит, есть кому тебя ждать.

– Есть, – ответил Глеб.

Он помолчал, потом спросил:

– А если я предложу тебе работу? Настоящую. С горном, с заказами, с деньгами.

Клим вздрогнул, уставившись на него:

– Это где ж такую?

– Это я потом тебе скажу, как время придёт. Кузница там есть, только расширять её нужно. Мастер у нас отличный, но он один уже не справляется, работы много.

– А я справлюсь?

– Справишься. Я тебя знаю. Ты же мастер с золотыми руками. И я тебя не брошу, как другие, верь мне.

Клим долго молчал, а потом вдруг протянул руку через стол:

– По рукам?

– По рукам, – Глеб крепко пожал её.

– Только скажи, – сказал он уже веселее, – у вас там бабоньки красивые есть? А то мне тоже пора остепеняться, жениться хочу!

– Есть. Такие, что закачаешься, – Глеб рассмеялся, – с этим у тебя там точно всё сладится!

Так они проговорили весь день, и когда солнце начало клониться к закату, собрались.

– Пора.

Клим кивнул, вышел на улицу и огляделся.

– Чисто.

Епифан уже ждал у калитки, закутанный в тёмный плащ, с клюкой, на которую опирался больше для вида, чем для опоры.

– Пошли, княжич.

Они петляли по переулкам, обходили пустыри, пробирались вдоль заборов. Город жил своей обычной жизнью, но для них словно коридор образовался – не было ни одного лишнего взгляда.

– Пришли, – Епифан остановился у маленькой калитки, ведущей к княжеским конюшням, и постучал клюкой по ней клюкой два раза.

Калитка приоткрылась, и в щели показалось морщинистое лицо, обрамлённое седыми космами.

– Антип, – кивнул старик.

– Проходите, – голос у конюха был скрипучий и очень старый. – Только быстро.

Они скользнули внутрь. Конюшня пахла сеном, лошадьми и прелой соломой. Антип провёл их в самый дальний угол и отодвинул кормушку – за ней открылся тёмный проём.

– Старый ход, – пояснил Епифан. – Князья его для забав строили, а нам он теперь для дела сгодится.

Они шли в темноте, ощупывая стены. Глеб считал шаги – сорок, пятьдесят, шестьдесят. Потом проём стал расширяться, и впереди показался слабый свет.

– Княжья опочивальня, – шепнул Антип. – Только он сейчас не там, в малой горнице, наверху. Пьёт.

– Проведёшь?

– Проведу. Только ты, княжич, будь готов. Отец твой не в себе последнее время. Сам не знает, что говорит и что делает.

– Готов я, всё знаю.

Они поднялись по узкой лестнице, миновали ещё одну дверь – и оказались в коридоре, устланном мягкими коврами. Антип показал на дверь в конце:

– Там. Я посторожу. Только недолго.

Глеб шагнул вперёд, толкнув дверь.