Глава 78

Бабье лето выдало последний щедрый день – солнце растеклось по крышам, по пожухлой траве, заиграло на алых гроздьях рябины, словно сама земля решила нарядиться к празднику.

Ещё затемно у Анфиса затопила печь, так как её дом находился ближе всех к дому Зои и все хозяйственные дела и готовку решили перенести туда. Забегали, засуетились женщины с узелками, неся свои блюда, зазвенели кружками и запели – сначала тихо, как бы нехотя, а потом всё громче, пока песня не поплыла над деревней.

Свадьбу решили играть во дворе Зоиного дома. Места там хватало, а погода стояла сухая и на удивление тёплая. С самого утра закипела работа. Мужики сдвигали столы, сколачивали длинные скамейки, ставили навес на случай дождя. Дед Макар, опираясь на клюку, командовал, где что поставить, что и куда нести, но никто с ним не спорил и не обижался, так как старик знал толк в таких делах.

В доме уже с утра с утра было тесно. Ярик решил сбежать от этой суеты и они с Ваней отправились в гости к Алёне. Женщины сновали туда-сюда, что-то рассказывая, советуя, то плакали, то частушки заводили. Гомон стоял невообразимый, но Зою он совсем не напрягал, наоборот, помогал справиться с нахлынувшим волнением.

Катерина, мастерица из Стар-города, которую Глеб нанял для того, чтобы она сшила наряды, появилась рано утром и разложила их на лавке, оглядела, поправила и явно осталась довольна.

Первой пришла Светлана с девочками. Катерина сшила ей блузу из алого кумача, с широкими рукавами, с вышивкой по вороту из серебряных нитей, которые играли на свету, притягивая взгляд. И синий шерстяной сарафан, тёплый, плотный, с такой же серебряной вышивкой по подолу. Светлана надела обнову, покрутилась и расплакалась.

– Мама, мама, не плачь, – ты у нас самая красивая, – обхватили её дочери. – Мамочка, улыбайся, а не плачь!

Зоя подошла и обняла её, успокаивая, – Светочка, ты должна сегодня сиять, вы же мои подруги, тем более нужно Марку нервишки пощекотать, пусть поревнует немного, ему полезно!

Анфиса тоже успела принарядиться, – Катерина сшила ей ярко-зелёный сарафан и белую блузу. Она достала из сундука праздничный платок, который берегла как зеницу ока, и теперь сияла, как начищенный самовар. – Все мы сегодня красивые!

Клавдия пришла в новой блузе и юбке с широким поясом, расшитым бусинами, отчего её талия теперь казалась ещё тоньше.

Нюра, робкая девушка с большими глазами, прибежала в красивом сарафане цвета спелой ржи и в цветастом платке, который ей подарила Анфиса, а теперь всё поправляла его, явно волнуясь, но улыбка не сходила с её лица. Она отъелась, от чего её щечки округлились, и теперь молодые парни всё чаще останавливались и смотрели ей вслед. А она этого словно не замечала, всё время витая в облаках и придумывая новые узоры.

Зоя смотрела на всех, на подруг, на знакомые лица, и радовалась, что они с ней, они её любят, а она любит их.

Сама она ещё не переоделась. На кровати лежало её платье. Бирюзовая ткань, которую Глеб привёз из города, струилась, переливалась, как вода в глубоком омуте. Катерина явно вложила в его создание душу. Длинные рукава, сужающиеся у запястья, с воротником стоечкой, с высокой талией, и с очень красивой вышивкой по подолу: тонкие ветки и листья, вышитые золотыми нитями. Никто в Заречье не видел такой красоты. Никто.

– Ну, невеста, – Анфиса подошла и взяла её за руку. – Пора.

А вчера над Заречьем светила полная, ясная луна, и её свет струился, освещая тропинку. Звёзды мерцали в небе так ярко и близко, что казалось, именно сегодня можно достать звезду с неба. В тишине ночи было слышно, как под ногами хрустит иней и Анфиса, которая вела её под руку, приговаривала:

– Да не беги ты, как коза непутёвая, всё успеется. Сегодня твоя ночь.

А Зоя смеялась в ответ, было предвкушение чего-то необычного и интересного, уж больно серьёзно готовились подруги к сегодняшней бане.

Подруги уже вовсю трудились. Светлана запаривала целую охапку веников, Клавдия готовила воду, а Нюра сидела на лавке, держа в руках глиняную плошку с мёдом и травами и слушала Марьяну, что наставляла:

– Клавдия, ну-ка завари ромашки для волос, да побольше, волос то у Зои длинный. А вот эту мяту для тела, и полынь для ног, их не много надо, только покрепче делай. Нюра, а ты мёд то повыше поставь, на верхний полок, мягче будет, нежнее…

Светлана плеснула воды на камни, и пар окутал тело, заставив зажмуриться. В бане было так жарко, что, казалось, можно растаять. Марьяна уже сидела на полке и смотрела на Зою спокойным, внимательным взглядом, так, как смотрят на ту, которой предстоит пройти через огонь.

– Подойди ко мне, золотце – подозвала она. – Присядь ко мне поближе.

Зоя села рядом. Марьяна взяла её за руки, повернула ладонями вверх и внимательно посмотрела на линии.

– Знаешь, милая, мы, женщины, всё через себя пропускаем. И горе, и радость, и боль, и любовь. Всё в нас оседает и если это не смыть, то тогда не получится выйти замуж чистой, не родить здоровых детей и не прожить долгую жизнь.

Она отпустила руки и кивнула Анфисе:

– Начинай.

Анфиса взяла душистый берёзовый веник, и хлестнула Зою по спине. Легонько, так, что по телу побежало тепло.

– Смываю, – сказала Анфиса, – всё, что было. Все страхи, все боли. Всё, что не твоё. Пусть уходит, пусть в огне печи горит. Пусть с паром выйдет и с водой утечёт.

Светлана подхватила, взяв дубовый веник и хлестнула по плечам, по рукам, по спине.

– Смываю! Всё, что чужое, всё, что наносное. Чужие слова, чужие взгляды, чужие обиды. Пусть останутся здесь. Пусть сгорят.

Клавдия плеснула на камни воды, и пар взвился до потолка, обжёг, заставил дышать чаще. Она взяла липовый веник, мягкий, шелковистый и хлестнула по ногам, по животу, по груди.

– Смываю! Всё, что мешает. Всё, что держит. Камни с души и боль из сердца. Пусть уходят. Пусть тают и с водой утекают.

Они парили её по очереди, приговаривая заветные слова, а Зоя таяла под их руками, растворялась в жаре, наслаждалась каждой минутой обряда очищения души и тела. От ароматов веника и запаренных трав кружилась голова, и лежа с закрытыми глазами, она наслаждалась каждым мгновением.

Закончив обряд парения, Марьяна поднялась, и взяв в руки плошку с мёдом, травами трижды обошла Зою, напевно читая:

– Снимаю печали, снимаю кручины, снимаю тоску, снимаю одиночество. Смываю водой, сдуваю паром, сжигаю огнём. Будь чиста, будь светла, будь легка, как пух, как перо, как утренний снег.

Она присела рядом и стала втирать мёд в кожу, напевая что-то себе поднос, и Зоя никак не могла разобрать слов, но чувствовала, как от мёда и трав идёт жар, сухой, очищающий, вытягивающий всё, что накипело. Ноги ослабли, и ей казалось, что если сейчас встанет, то обязательно упадёт.

Потом Светлана долго, не спеша промывала её волосы, ополаскивала настоем ромашки, пропуская пряди сквозь пальцы, приговаривая:

– Как волос долог, так и ум глубок. Как волос густ, так и жизнь крепка и долга.

Зоя закрыла глаза, чувствуя, как пальцы подруги перебирают пряди, как смывают с них пыль, чужие взгляды. Она расслабилась, ощущая легкость и чистоту, словно мокрые волосы и не весили ничего.

Клавдия растирала тело мочалкой, поливая из ковша крепким мятным настоем, и Зоя чувствовала, как каждая клеточка дышит, а мятный настой холодит, освежает.

Анфиса натирала её руки мёдом, втирала в ладони, в пальцы, в запястья, приговаривая:

– Руки твои настоящее золото. Горшки лепить, хлеб месить, мужа обнимать, детей качать. Пусть не знают усталости и боли. Пусть только любовь идёт через них.

Нюра ополоснула ноги Зое настоем полыни, тихонько приговаривая, – пусть ноги будут крепки, а походка легка. Что бы ноги шли в нужную сторону, лихо и беду обходя, семью сохраняя!

Зоя вдруг поняла, что плачет, сама не зная, от чего. Наверное, от облегчения. От того, что всё, что было, наконец-то вышло и теперь есть место для нового. Для того, что придёт завтра. Для Глеба, для сына и для жизни, которую она выбрала сама.

И когда Зою окатили водой, ополаскивая, она почувствовала себя так легко, как никогда, даже в прошлой жизни. Словно подруги действительно смыли всё то, что давило, не давало взлететь, а теперь тело наполнилось радостью и предвкушением.

Марьяна подошла и провела ладонью по лицу Зои, словно закрывая что-то за ней.

– Всё. Теперь ты чистая и душой, и телом. Всё, что было плохое, здесь осталось. Мы это заберём. А ты – иди и живи, люби и радуйся.

Зоя открыла глаза и выдохнула, – спасибо!

– Не нужно благодарностей, всё это пустое. – Марьяна вышла из парилки.

Выйдя в прохладный предбанник, подруги плотно закутались в простыни. Светлана разлила по кружкам травяной отвар, и так запахло земляникой, словно кто-то приоткрыл окно в лето.

Тут Анфиса отставила кружку, и так смешно задвигала бровью, что Светлана сразу прикрыла рот ладонью.

– Как думаешь, выдюжит твой Глеб?

– Что выдюжит?

– А то! – Анфиса выразительно подмигнула. – Мужик он видный, высокий, плечистый, руки вон какие... Должен выдюжить. Не каждая такая ночка лёгкой бывает.

Ох, посижу, послушаю, – Марьяна прихлебнула чай, плотнее заворачиваясь в простынь, – давненько я мужиков не обсуждала с этой стороны!

Светлана прыснула, закрывая рот ладонью, Клавдия звонко рассмеялась, а Нюра, которая до этого слушала с открытым ртом, вдруг стала так сильно краснеть, что краска с лица перетекла на уши.

– Анфиса, – зашипела Зоя, чувствуя, как у самой заалели щёки. – Нюра же тут!

Анфиса теперь и бровью не повела. – Нюра уже большая девочка. Ей знать положено, что такое женское счастье. Правда, Нюра?

Нюра спрятала лицо в коленях, но уши у неё стали такого цвета, что даже в темноте предбанника было видно, как они пылают.

Анфиса продолжила, понижая голос, – а я вчера видела, как он дрова у тебя во дворе колол. Рубаху снял, видно жарко ему стало. Такое тело красивое… мышцы такие… Клавдия, ты видела?

– Видела, видела!

Анфиса опять смешно задергала бровью. – А ты чего, Зоя, молчишь? Или боишься? Не бойся, он тебя не сломает. Он, говорят, в лесу даже с медведем справлялся. А чем ты хуже медведя?

– Анфиса! – Зоя закрыла лицо руками, и плечи её тряслись от смеха.

Светлана обняла за плечи Зою. – Да ладно тебе, мы по-доброму, мы ж за тебя радуемся. Ты такого мужика отхватила, все деревенские бабы слюнями заходятся. Вон, глянь на Нюру – она уже сейчас думает, где бы такого найти.

– Не надо мне такого! Я ещё маленькая!

– Маленькая она, а сама на Клима заглядывается и думает, что никто не видит, – хмыкнула Анфиса.

Нюра издала звук, похожий на писк перепуганного мышонка.

– Не трогайте вы её, – заступилась Клавдия, но в глазах мелькнула тревога. – Пусть девочка сама разбирается. А тебе, Зоя... – она помолчала, подбирая слова, – ты не бойся, у тебя всё будет хорошо. Я знаю. И вообще, ты такая счастливая! Ты ведь замуж выходишь без оглядки, люб он тебе, и ты ему люба, все это видят.

Анфиса подняла руки, но глаза её смеялись. – Только ты это, Зоя... Если что, кричи. Мы рядом. Дверь, правда, закроем, но если что – прибежим.

– Куда прибежим? – Зоя уже хохотала, – на пороге стоять?

– А хоть и на пороге! – Анфиса назидательно подняла палец. – Чтоб знал наш княжич, что у тебя защита есть.

– Ладно, всё, мы пошли. Пусть Глеб тебя забирает, я уж слышу, как он круги вокруг бани наматывает. А мы, Нюрочка, пойдём, и я тебе расскажу, на кого заглядываться, а на кого не надо.

– Тётя Анфиса!

Анфиса обернулась и все увидели, как в глазах её заплясали чёртики. Светлана обняла Зою, подхватила Марьяну под руку и вышла.

Клавдия засмеялась, подхватывая девушку под руку. – Пойдём, Нюрочка, а то она тебя совсем засмущает.

Они вышли, оставив Зою одну. Она сидела, кутаясь в простыню, и улыбалась. Звёзды глядели в окошко, и ей казалось, что они действительно сегодня светят ярче, чем когда-либо.