Глава 79

Подруги уложили Зое волосы в две косы с необычным плетением и закрепили кикой, а потом помогали облачиться в платье, глядя на которое у всех вырывался вздох восхищения. Зоя наслаждалась каждой минутой подготовки к свадьбе, ей нравилась суета вокруг, хлопоты подруг вокруг неё и мечтательные взгляды, которые она то и дело ловила, глядя на них.

А Глеб с друзьями уже в нетерпении топтались у калитки. Весь его вид кричал о том, что давайте, мол, быстрее, отдавайте мне невесту! В новых рубашках, украшенных тесьмой по вороту и низу, подпоясанные, в начищенных до блеска сапогах, они притягивали взгляды всех девиц вокруг.

- Жених пришёл! – крикнул Клим, стуча в калитку.

Анфиса выглянула за дверь, окинула Глеба нарочито серьёзным взглядом, прищурилась:

– Учёный аль нет?

– Умнейший в округе, семь пядей во лбу! – Клим за словом в карман не полез.

– А что он умеет делать?

– Всё умеет! – отвечали дружки хором.

– А загадки умеет отгадывать?

– А это не ему, это мне, – задорно подмигнул ей Клим.

Загадки он отгадывал лихо, с прибаутками, вкладывая Анфисе в руку серебряную монету, потом другую, третью. Девушки за дверью отшучивались, требовали ещё. Дважды не пускали, на третий раз дверь распахнулась, и Глеб шагнул через порог.

Зоя стояла в переднем углу, с опущенными глазами, как и полагается невесте. Глеб смотрел на неё с таким восхищением, что слова были излишни, всё читалось по глазам.

Глеб открыл шкатулку, которую держал в руке, и по комнате раздался восторженный вздох.

Сначала он достал кулон на серебряной цепочке с изящным плетением – синий сапфир такого глубокого цвета, как вода в омуте, и, подойдя к Зое, аккуратно одел его, застегнув со звонким щелчком. И следом достал браслет – тонкая вязь серебряных нитей, переплетённых так искусно, что, казалось, это не металл, а застывшее кружево, с сапфирами в каждом узелке и с крошечными подвесками, которые едва слышно звенели, как капельки дождя.

– Самой прекрасной женщине во всех мирах, – шепнул он ей на ухо, от чего щёки её загорелись, но она не успела ответить, как Анфиса, вытерев набежавшие слёзы, отозвалась:

– Ох, любоваться вами, и только, да только дед Макар не молодой уж, простынет, дожидаясь вас. Поторапливайтесь, голубки, негоже старейшин заставлять ждать!

И от её слов все словно очнулись, засмеялись, зашумели, задвигались, и тишина разбилась, как та свадебная чаша, что потом бросят оземь.

Глеб протянул руку, и Зоя вложила в неё свою ладонь.

К старому дубу шли всей деревней. Он стоял недалеко от дома Луки, огромный, разлапистый. Под ним уже ждали дедушка Макар и бабушка Акулина. Зоя и Глеб шли впереди, а гости следом, то и дело затягивая то новую песню, то залихватские частушки, от смысла которых Зоя не могла сдержать улыбку, а Глеб словно и не слышал, поглядывая на неё с нескрываемым нетерпением.

Их трижды обвели вокруг дуба. На первом круге Зоя умудрилась споткнуться, и чуть не полетела носом вниз, но Глеб подхватил её, не дав упасть. Второй круг прошли ровно, без приключений, а на третьем запутались в полотенце, которым были связаны, и пока распутывались, хохотали так, что их веселье передалось всем.

Как только прошли все круги, Дед Макар вышел в центр и поднял чашу с мёдом.

– Пейте до дна! Чтоб жизни вашей хватило.

Глеб выпил половину чаши и передал её Зое. Она допила, передав чашу деду Макару, после чего он, размахнувшись, бросил её оземь, и она с треском разбилась, от чего черепки разлетелись в разные стороны.

– Быть ладу! – крикнул дед.

– Ладу! – подхватили все.

Накрытые во дворе столы ломились от яств. Пироги с рыбой и курицей, жареные рёбрышки, рыба в сметане, солёные грибы, квашеная капуста, огурцы бочковые, мёды, квас. А у забора поставили мангалы, которые Глеб с Петром смастерили ещё до отъезда. Мясо жарили тут же, на глазах у всех. Дым от углей тянулся в небо, пахло мясом, чесноком, специями, от чего у всех текли слюнки.

– Чья придумка? – спросила Огнеслава, которая прикатила к обеду, в новой шубе, с целым возом гостинцев и теперь крутилась вокруг мангалов, вдыхая эти ароматы и глотая слюни от предвкушения.

– Он, – Зоя кивнула на Глеба.

– Умный мужик, –Огнеслава не удержавшись, стянула с ближайшего шампура кусок мяса.

Пышкин прикатил следом, привезя с собой бочонок медовухи.

– А где жених? – спросил он.

– Здравствуйте, Михаил, Глеб сейчас подойдёт – Зоя пригласила его за стол, – Как я рада вас видеть!

– А я-то как рад, сто лет на свадьбе не гулял, а тут такая радость!

Гости садились за столы, толкались, шумели, спорили, кому и где сидеть. Каждый норовил сесть ближе к молодым, чтоб от них получить свою крупицу счастья.

– А ну, молодые! – закричал Пышкин, когда все уселись. – Обойдите гостей!

Глеб и Зоя пошли по кругу с хлебом и солью. Каждый отламывал кусок, макал в соль и говорил пожелание молодым. Гости были горазды на пожелания. Желали десять деток народить, дом большой построить, а то где столько детей разместить? Желали не ругаться, мужу жену слушать, а жене мужа любить. Анфиса пожелала здоровья. Клавдия – скотины доброй. Светлана – мира и лада в семье, а Марьяна – терпения.

– А я чего пожелаю? – встал из-за стола дед Макар, когда очередь дошла до него.

– Чего хочешь, то и желай, – ответил Глеб.

– Ладно, – дед отломил кусок, прожевал, сглотнул. – Желаю, чтоб вы друг другу надоели. Лет так через пятьдесят. А пока любите друг друга и живите в радости!

Гости засмеялись, засвистели, и дед Макар, довольный, как сытый кот, сел, откинувшись на спинку, а потом вскочил, и как гаркнет, – ну что же вы, время дарить подарки молодым!

Подарки дарили от души, и после каждого дарителя в центр, перед Зоей и Глебом, выскакивала стайка молодых девушек и пели задорную частушку.

Дед Макар снова вышел вперёд. Он подошёл к Зое и, вытащив из-за пазухи маленький берестяной короб, протянул ей. – Открой, дочка.

Открыв коробочку, Зоя обомлела, – в ней было деревянное кольцо из светлого, тёплого дерева, с ювелирно вырезанными листочками.

– Это я сам, – дрогнувшим голосом сказал дед. – я вырезал его из рябины, что у твоего крыльца растёт, вот этой, – он махнул рукой, указывая на дерево. Носи, Зоя, и знай, корни твои здесь! И знаешь, ты ведь жизнь в меня вдохнула. Я ведь думал, всё, отжил своё, надолго не задержусь, за своими уйду... а вон как получилось.

Зоя надела кольцо на палец, и дерево согрело кожу, словно живое.

Она так крепко его обняла, словно это был её родной дедушка.

Дед, не выдержав, вытер глаза рукавом. – И не снимай, дочка, беречь оно тебя будет.

– А теперь давайте гулять! Чего мы тут встали? Столы заждались!

Но тут из-за стола поднялась Огнеслава, и гости притихли. Сегодня, выбирая наряд, она превзошла себя, – парчовый сарафан, жемчужная кика, а на её груди лежало тяжелое и невероятно красивое ожерелье.

Она подошла к Зое, остановилась, оглядела её с головы до ног.

– Ну, мастерица, – сказала она с такой теплотой в голосе, от чего у Зои защипало в носу.

– Принимай дары!

Она протянула Зое тяжёлую, с инкрустацией, с медными уголками шкатулку. Зоя взяла её, открыла, и ахнула.

Внутри, на бархатной подкладке, лежало зеркальце. Оно было совсем небольшим, круглым, в серебряной оправе, с вычеканенными на обороте летящими птицами.

Зоя смотрела на зеркальце, на птиц, на своё отражение, и слова не шли.

– Огнеслава... – начала она.

– Любуйся своей красотой неземной. И чтоб не говорила потом, что подруга не позаботилась о такой малости!

Она отошла, глянула на Глеба, который стоял рядом, прищурилась:

– А тебе, княжич, – она достала из другого сундука свёрток поменьше, протянула ему, – Не вздумай отказываться.

Это был пояс – серебряный, с чеканкой, с крупными звеньями, с пряжкой, на которой был выбит волк. Волк бежал, оскалив пасть, и в его глазах горели два маленьких янтаря.

– Огнеслава, – Глеб поднял на неё глаза, и в его голосе прозвучало удивление пополам с благодарностью. – Такой пояс...

– Такой пояс лежал у меня в сундуке и ждал хозяина. Носи с честью и знай, что у тебя за спиной не только отец, но и я.

– Спасибо!

Она обернулась к Зое, взяла её за плечи, и поцеловала в лоб.

– Счастья вам! Живите долго. И чтоб я к внукам в гости приезжала. Договорились?

– Договорились.

Огнеслава отпустила её, вздохнула, оглядела двор, столы, гостей.

– А теперь давайте гулять! Чтоб до утра!

– Подождите!

Из-за стола поднялся Лука. Староста грустно улыбнулся, поправил пояс, оглядел притихших гостей.

Он помолчал, глядя на Зою, грустно улыбаясь.

– Ранней весной Гриша привёз в Заречье эту женщину. – Лука кивнул на Зою. – Худющую, в лохмотьях, с таким же худющим мальчонкой на руках. Я тогда вышел их встречать и подумал: ну вот, ещё одна беженка. А она тогда на меня так посмотрела… Словно она знала, что делать. И я, старый дурак, – Лука усмехнулся, –я тогда подумал: а может, и правда знает?

По толпе прошёл смешок, но Лука поднял руку, и все затихли.

– Вы ведь помните, Заречье тогда умирало. Не от мора, нет – мор то давно ушёл, от тоски умирало. Люди сидели по домам, заколотив ставни и боялись выйти на улицу, боялись посмотреть друг другу в глаза! – Его голос то повышался, то сходил на нет.

– Каждый в своём горе, каждый в своей скорлупе. Я ходил по дворам, уговаривал, требовал, и ничего не помогало. А она пришла и... начала копать.

Лука перевёл дух.

– Огород копать. Руками, без лошади, без мужа. И сына рядом посадила – помогать. Я смотрел на это и думал: с ума сошла баба. А она копала. Мы, конечно, ей помогли землю поднять. Ну и я... я за ней следом землю ворочать начал. Потом Архип, потом Анфиса. Потом все. Потихоньку, день за днём. Она никого не заставляла, никому не указывала. Просто работала. И вы, помните? Глядя на неё, тоже начали работать. А потом уже не могли остановиться.

Лука посмотрел на Зою:

– Ты выводила меня из себя, Зоя. Я тебе помнится, в первый месяц по три раза на дню грозился: "Всё, Зоя, не бывать твоим затеям!" А ты своё. Гончарню из руин подняла, мыловарню организовала, дедам работу дала, общее хозяйство придумала – когда я про это в первый раз услышал, думал, ты с луны свалилась. Кто ж так живёт? Все вместе? Скот общий? А оно вон, вышло. Золотые жилы, Зоя. Все твои сумасбродные идеи – золотые жилы.

Народ одобрительно загудел.

Лука продолжил, кивнув в сторону, где стоял смущённый Мирон. – Она нам Мирона вернула! Я уж и не надеялся, что пасеку нашу поднимем. А у неё вот, опять получилось. И теперь восковые свечи у нас в каждом доме гореть будут, без копоти, без чада. И мёд! У нас свой мёд! Свечей уже первую партию изготовили, нету такого ни у кого! Спасибо тебе, Зоя, спасибо тебе, Мирон.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

– Народ, новость для вас! На будущий год Глеб и Зоя школу строить хотят. Для всех – и для детей, и для взрослых. Чтоб каждый грамоте обучен был, счёт знал, чтоб обмануть нас никто не мог.

Люди замолчали, неверяще смотря на Луку. Дед Макар, не выдержав, крикнул:

– А стариков-то учить будете? Я тоже хочу!

– Будем, дед, – засмеялся Глеб. – Всех научим. Я из Залесья учителя выписал, он грамотный, всех научит!

Лука подождал, пока шум утихнет, и вынул из-за пазухи деревянный, вырезанный из старого дуба ключ с длинной ручкой.

– Этот ключ, он очень древний – сказал он, – от Заречья, от всей нашей земли. Я его хранил как зеницу ока и думал, кому же его передать. Детей моих со мной больше нет…. Желающих из вас то же не было. А теперь... – он шагнул к Зое и Глебу и протянул ключ. – Принимайте. Вы теперь полноправные жители Заречья. И наша надежда, и опора.

Зоя взяла ключ, и пальцы её дрожали. Глеб обнял её за плечи, и она чувствовала, как по щекам текут слёзы, которые она сдерживала весь день.

– Спасибо! Спасибо вам всем за доверие. Мы очень постараемся вас не подвести! – Они с Глебом отвесили гостям поясной поклон.

Двор взорвался. Кричали, свистели, хлопали, обнимались. Народ выплёскивал накопившиеся эмоции бурно, радостно, так, словно открыли заслонку, и вода полилась свободно, ничем не сдерживаемая.

– Живите, – сказал Лука, когда люди немного успокоились. – Живите долго и счастливо!

Песни начались, когда солнце начало клониться к закату. Сначала тянули долгую, старую, про то, как девушка ждала милого из похода. Пели женщины, и их голоса, тонкие, высокие, сплетались в одну нить, и только голос Огнеславы выделялся на общем фоне так, что то и дело притягивал на неё заинтересованные взгляды.

Потом подхватили мужики – низко, густо, так, что задрожала земля. А когда все устали, Пышкин поднялся из-за стола, оглядел гостей, и запел.

Он пел про Волгу, про степь, про то, как тоскует сердце по дому, и у женщин наворачивались слёзы, а мужики сидели, не шевелясь, боясь проронить слово, чтобы не нарушить момент волшебства. Как стихла последняя нота, народ смог выплеснуть эмоции, благодаря за песню. Выдержав натиск, Пышкин, прополоскав горло и переведя дух, глянул на Огнеславу, которая сидела, подперев щёку рукой, и улыбнулся.

– Не споёшь ли со мной, уважаемая? – Он подошёл к Огнеславе.

Она величаво поднялась, вышла из-за стола и поклонилась, встав рядом с Пышкиным. Они запели, и её грудной, бархатный голос вплёлся в его бас так красиво, что дед Макар, который уже успел приложиться к медовухе, выронил кружку из рук.

– Ах, какая женщина... – протянул он мечтательно.

Они пели про ту любовь, что не спрашивает, когда прийти, не торгуется и не выбирает. Про ту любовь, что приходит, когда её не ждут. В сплетении их голосов было что-то древнее, первородное, что заставляло людей хвататься за сердце.

Когда они закончили, тишину вокруг можно было пить.

Пышкин поклонился Огнеславе, как только отзвенела последняя нота. – Век не забуду, матушка, такого со мной отродясь не бывало!

Огнеслава, глядя на него сверху вниз и бросила с ленцой: Ну, уважаемый, не захваливай, и ты петь горазд, меня аж за душу взяло!

– А пляски где?

Народ словно ждал команды. Дед Макар пустился вприсядку, выкидывая такие коленца, что Марьяна хваталась за голову от смеха. Демьян кружил Анфису, Архип водил в хороводе Клавдию, а Марк не отходил от Светланы, то и дело пускаясь вокруг неё вприсядку, подражая Деду Макару, от чего Светлана заливисто хохотала.

Зоя приметила, что всё больше людей объединяются в пары, заигрывают друг с другом, переглядываются, смущаясь. Многие ребята из строительной бригады Игната остались в Заречье, присмотрев симпатичных вдовушек, и она, глядя на них, думала, что сезон свадеб только начинается.

Детвора носилась по двору, путаясь под ногами у взрослых. Ярик, которого Архип посадил на плечи, теперь чувствовал себя настоящим великаном, ведь оттуда, сверху, всё казалось другим – и столы, заваленные вкусностями, и нарядные женщины, и мама, которая сейчас стояла у крыльца в своём бирюзовом платье, такая красивая, что ему хотелось, чтобы она всегда была такой нарядной и красивой.

– Мам! Гляди! Я выше всех! – кричал он, размахивая руками, а потом, спрыгнув на землю, подбежал к Ваньке и Климке, и, сияя, выпалил: – Теперь у меня папа есть! Настоящий! Дядя Глеб, он теперь не дядя, а папа, мой папа!

На что Ванька заявил, что он и так знал, а Климка только хлопал глазами и улыбался.

Алёнушка, которую Марьяна нарядила в новое платье с голубыми лентами, всё никак не могла собой налюбоваться, она теперь казалась себе совсем взрослой, почти как Зоя, только без кики.

Она шепнула Майе, что, когда вырастет, у неё будет такое же платье, и даже лучше, чтобы все ахали.

Майя, поправляя своё не менее красивое платье ярко-зелёного цвета, сшитое Светланой специально к свадьбе, важно кивала, а маленькая Лида, держась за подол Алёнкиного платья, смотрела на Зою такими глазами, словно та была не человеком, а волшебницей и шепнула сестре:

– А она теперь княжна настоящая, всамделишная? И Алёна, подумав, ответила:

– Теперь да.

Зоя чувствовала себя так, словно смотрит на себя со стороны – на эту молодую женщину в бирюзовом платье, с высокими косами, уложенными под кику. На любимого мужчину, который то и дело подкармливает её, а она совсем не чувствует голода, как наливает ей в кружку взвар, хотя она ещё и половины не выпила. Глеб делал это так буднично, словно всю жизнь только и делал, что заботился о ней. Она поймала себя на том, что ловит каждое его движение, каждый взгляд, который он бросает на неё. И от этих взглядов неё перехватывало дыхание.

За соседним столом Клим что-то кричал, Анфиса хохотала, дед Макар отплясывал у мангала, но для них будто наступила своя, отдельная тишина. Глеб наклонился, поправил выбившуюся прядь у её виска, пальцы задержались на щеке, и она, не удержавшись, легонько, почти невесомо поцеловала его ладонь, от чего он замер, и она почувствовала, как дрогнули его пальцы.

– Ты чего?

Он не ответил, только перехватил её руку, переплетая пальцы. А он, словно прочитав её мысли, наклонился ещё ближе, и она почувствовала его дыхание на своей шее, его губы там, где билась жилка, и ей казалось, что она сейчас задохнётся от счастья.

– Глеб, люди же...

– Пусть смотрят.

Она улыбнулась, чувствуя, как он сжимает её пальцы, как предвкушение ночи разливается по всему телу теплом, густым и сладким, как тот мёд, что стоял на столе.

Потом, когда стемнело, и столы сдвинули для тех, кто не хотел расходиться, Клим объявил:

– Молодых – в дом!

Глеб взял её на руки, и Зоя, обхватив его за шею, прижалась к нему, чувствуя, как колотится его сердце. Глеб не успел переступить порог, как за его спиной началась такая какофония звуков, от которой в миг заложило уши, – Клим со всей дури лупил по сковороде, Пётр бил железными крышками, Девчонки визжали на одной ноте, мальчишки колотили палками по вёдрам, отгоняя нечисть, чтобы все знали, кто в доме отныне хозяин.

Его пальцы скользнули к затылку, и сняли тяжёлую, расшитую камнями кику. Я почувствовала, как он замер, как его дыхание стало глубже, когда он стал медленно расплетать косы, одну за другой, пропуская пряди сквозь пальцы. От каждого его прикосновения внутри разливалось что-то густое, томное, от чего перехватывало дыхание и кружилась голова.

– Зоя...

Его голос словно просел, и в нём появилась хрипотца, – и я потянулась к нему, чувствуя, как его губы находят мои. А за дверью всё ещё грохотало, но мы их уже не слышали.

А утром над Заречьем опять светило солнце, лаская плечи своими лучами. В их жизни что всё только начиналось. И если смотреть на мир открытым сердцем, то он непременно откроется навстречу!

Дорогие читатели! Приглашаю вас в свою новую книгу "Цена весны"

Торбранд Кровавый Камень – ярл без дара, наследник без надежды. Он не ждал спасения, он ждал зимы, которая переживёт его народ, или войны, которая добьёт тех, кого не скосил голод. Лиза привыкла побеждать. В её мире победа измерялась процентами, голосами и чужими деньгами, потраченными на её гениальные схемы. Но здесь, в этом промёрзшем фьорде, где люди умирают от голода, эти её навыки не стоят ничего, а вот другой её навык, – садоводство – принесёт гораздо больше пользы. А ещё у неё есть семена и главная её гордость – черенки роз. Так что она ещё повоюет! Они оба не умеют просить о помощи. Оба слишком горды, чтобы признать, что нуждаются в чём-то большем, чем хлеб и крыша над головой. И тогда Торбранду придётся решить: он ярл, который потерял всё, или он мужчина, который готов рискнуть последним – доверием к той, кто пришла ниоткуда.