4

Мафодий мерил шагами гостиную минут сорок, а я сидела на ступенях и слушала его шаги как некую историю: пауза между шагами — «Я не могу пойти к самому Таиру Ревокарту», ускоренные шаги — «Но я обязан спасти сына!».

Отчим набирался смелости, чтобы поехать к говерну. Я понимала, это логичный поступок — отец пытается спасти своего сына и ради этого готов унижаться и ползать в ногах у Ревокарта. Но кто в таком случае спасёт меня?

Через час Мафодий вышел из дома. Вернулся ещё через три.

Я сразу услышала, когда он пришёл. Слышала его медленные шаги, как он поднимается по ступеням на второй этаж и направляется в мою комнату. Как скрипит пол под его старой добротной обувью.

Он застыл на пороге. Я вышла из-за мольберта и отложила в сторону кисти. Мои руки были запачканы краской, и я капнула на полотенце немного растворителя, чтобы вытереть их. В спальне стоял ужасный запах, но впервые мне было плевать. В комнату Яна идти не хотелось, так что рисовала я прямо у себя.

Пока вытирала руки, отчим не сводил с меня угрюмого взгляда.

— Он хочет, чтобы ты к нему приехала.

По телу побежали мурашки.

— Не… не понимаю, — соврала я.

Мафодий вздрогнул. Казалось, ему мешают собственные плечи.

— Он поставил условие, Клара… иначе, — его голос дрогнул, — в лучшем случае, Яна посадят на девять лет. В худшем… — слова давались отчиму с трудом, я заподозрила, что по дороге домой он плакал. — Его могут казнить.

Полотенце упало на пол. Собственные руки внезапно показались мне просто чугунными.

— Понимаю… Что я должна сделать? — спросила я как можно бесстрастнее.

— Он требует, чтобы ты к нему приехала.

— Мафодий…

— Ты не можешь не приехать! — перебил меня отчим с отчаянием, какого я от него не ожидала. — Таир Ревокарт имеет полное право требовать смертную казнь для Яна. Это оговорено в договоре, который я подписал, когда Ян поступил в Древесную Академию. Клара, мы ничего не можем сделать.

Я, ошарашенная, села на кровать. Мафодий так и застыл в проёме, его растерянный взгляд блуждал по комнате. Я посмотрела на него: начавшие седеть волосы, тёмная, круглый год загорелая кожа, сгорбленные плечи. Он — всего лишь ключник, который тяжёлым трудом делал всё возможное, чтобы его семья ни в чём не нуждалась. Обо мне он тоже заботился, хоть и любил значительно меньше, чем родного сына.

— Клара, — Мафодий говорил тихо, зажмурившись и вцепившись рукой в дверную ручку, — если ты поедешь, я буду считать себя подонком до конца своей жизни, но если ты не поедешь… — он открыл глаза и посмотрела на меня, — я сам тебя убью.

Наверное, отчиму хотелось подойти ко мне, схватить и потащить в Академию насильно, и, честно говоря, меня удивляло, почему он этого не делал. Мафодий как будто прочёл мои мысли.

— Ты должна явиться к нему сама, добровольно. Таковы его условия.

Хотелось засмеяться. Впервые на моей памяти отчим так чётко и последовательно выражал свои мысли.

— Ты понимаешь, что он со мной сделает?

Мужчина промолчал.

— А что мама?

— Плачет в своей комнате. Она не знает, что я ездил к нему… и уже оплакивает смерть сына. Я расскажу ей… позже.

Мама, моя родная мамочка, пережившая так много. Это для меня Ян — всего лишь досадная ошибка, а для неё — единственный сын, который и попал-то в тюрьму, я уверена, из-за меня. В груди сдавило, мнимое спокойствие рассыпалось на глазах.

Я встала.

— Мне нужно переодеться.

Отчим впился в меня воспалёнными глазами.

— Потом ты поедешь?

— Да, потом — поеду. Уходи.

Он не двигался.

— Мафодий, даю тебе слово, я не никуда не убегу.

Он повернулся и ушёл, напоминая большую добрую дворнягу, которой дали пинок под зад. Таким он был всегда: грозным с виду, но часто — очень неловким и нуждающимся в помощи.

Я попросила служанку принести мне чан с водой. Умылась, переоделась и заколола волосы в пучок, как делала всегда, находясь вне дома. У меня был строгий профиль, и я любила это подчёркивать.

Мне хватило часа. Я вышла из комнаты.

В гостиной меня ждал Мафодий, взволнованный и как будто постаревший на десять лет. Мы покинули жильё вместе.

Как оказалось, в двух кварталах от дома нас ждали кучер и карета с гербом Ревокартов на дверцах. Это было сделано для того, чтобы на пропускном пункте в Академию никому в голову не пришло проверять, кто находится в карете.

Я села, отчим захлопнул дверцу с другой стороны, отделяя меня от того мира, в котором ещё существовала хоть какая-то справедливость. Я не ребёнок, знала, куда меня везут… и даже догадывалась, зачем.

Всю дорогу я вспоминала, как он срезал пуговицы с моего жакета. И повторяла про себя: «Клара, это происходит не с тобой, твоя жизнь начнётся, когда ты уедешь учиться в Мирны».

Мы подкатили к Академии. На улице уже смеркалось. Ворота открылись, пропуская карету.

При входе меня уже ждал слуга.

— Следуйте за мной, — сказал мужчина.

Он вёл меня длинными пустынными коридорами, и я вспомнила, что уже бывала в этом месте, когда Ян только-только поступил в Академию. Казалось, это было в другой жизни, хоть прошло меньше года.

Мы двигались дальше, в покои говерна.

— Проходите.

Я переступила порог. Дверь за мной закрылась.

Бросались в глаза высокие окна, сейчас завешанные тяжёлыми портьерами. Слева — камин, а прямо по центру, у стены, — кровать. В неё-то и уткнулся мой взгляд. Я сделала несколько шагов назад, пока не поняла, что упираюсь в запертую дверь.

— Поздно бояться, Клара.

Я заметила его не сразу. Ревокарт сидел в глубоком кресле у камина, белая рубашка слегка распахнута, в руке — бокал вина. Художник во мне отозвался болезненной мыслью: это — идеальный момент, чтобы запомнить, а потом нарисовать. Роскошная комната, привлекательный мужчина и блеклое освещение камина, жар от которого понемногу отогревал мои холодные руки.

Ревокарт поднялся и подошёл ко мне.

— Ты будешь вино?

Я отрицательно махнула головой.

— Нет.

Он усмехнулся краешком губ.

— Правильное решение, ты мне нужна трезвая.

Он молча (резче, чем нужно) снял с меня плащ, и я осталась в простом тёмно-синем кашемировом платье.

— Распусти волосы.

И опять я вздрогнула, чувствуя, как в груди зарождается страх. Тот самый, впервые испытанный в карете, пока мне срезали эти клятые пуговицы.

— Зачем?

— Или делай, что велю, — сказал он раздражённо, — или убирайся прочь, и завтра твоего брата казнят.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, не мигая. Что мы искали в этих глубинах — непонятно.

Я не выдержала первой — прикоснулась к волосам и начала вынимать из причёски шпильки. В руках я их не держала, так что маленькие кусочки метала беззвучно осыпались на мягкий ковёр. У меня были не слишком длинные, но тяжёлые светло-каштановые волосы, и когда я их распустила, на секунду испытала облегчение.

Мужчина запустил в них руку, сгребая в кулак и вдыхая запах. Слишком близко ко мне, слишком неприлично он это делал, вновь и вновь шокируя своим поведением.

Затем он зашёл со спины и начал расшнуровывать моё платье. Уверено, чётко, не делая пауз.

Что же он делает?! Что же он…

— Вы подставили Яна, — прошептала я, вздрагивая каждый раз, когда его пальцы дёргали шнуровку.

— Ты думаешь, он не мог украсть? — в голосе Ревокарта слышалось непонятно откуда возникшее раздражение, в то время как руки выполняли механическую работу — раздевали меня.

— Я уверена, что не мог. Ян бы не стал рисковать местом в Академии — слишком сильно сюда стремился. И вас слишком сильно уважал!

Ревокарт на секунду прервал своё «важное» дело и обошёл меня, чтобы остановиться напротив и схватить за подбородок.

— Знаешь, на попытке украсть какую картину он был замечен?

— Нет, — прошептала, вынужденная смотреть ему в лицо.

— «Нити судьбы» Кароньи.

Я усмехнулась через силу.

— Что ж, у вас прекрасное чувство юмора.

Каждому известно: на картине изображена обнажённая женщина, сидящая верхом на мужчине и прячущая за спиной нож. Её выражение лица и поза всем своим видом показывают, что она собирается вот-вот убить любовника.

— Ты права, у меня прекрасное чувство юмора, — Ревокарт слегка отодвинул ворот моего платья. — Я был уверен, что ты оценишь.

Он склонился ко мне и прикоснулся к моим губам.

— Открой рот, — прошептал, и я послушалась.

Его язык проник внутрь, лаская. Не разрывая поцелуй, Ревокарт схватил меня за талию и притянул к себе. Платье к тому времени уже было расшнуровано, и его ловкие руки сняли его с меня сначала по плечам, потом он на секунду отвлёкся, чтобы вытащить мои руки из рукавов, стянуть ткань на талию, и тогда продолжил поцелуй.

Я не двигалась, не вырывалась, хотя каждая частица меня кричала: «Нет! Нет! Нет!»

Он начал целовать мою шею, в то время как его руки уже сбрасывали платье на пол. Когда оно упало, я осталась в одном лишь нижнем белье, даже без рубашки.

Ревокарт на секунду прервал поцелуй, отошёл в сторону и осмотрел меня с ног до головы. Он остался доволен увиденным, так как сразу после этого схватил меня на руки и отнёс в кровать. Я вскрикнула, когда он резко бросил меня на мягкое покрывало. Осмотрелась, инстинктивно пытаясь за что-то ухватиться. Мужская спальня по ощущениям напоминала гробницу.

Ревокарт застыл над кроватью. Он начал раздеваться, не отрывая от меня голодного взгляда. Видел, как мне страшно, и получал от этого удовольствие.

— Таир, — я произнесла его имя, наивно пытаясь достучаться до зверя, — не делайте этого. Я же… я же… — глаза увлажнились, потекли глупые, слишком долго сдерживаемые слёзы, — я же не сделала ничего, за что вы бы могли со мной… так…

Я попыталась отодвинуться, сползти с кровати с другой стороны, но его голос пригвоздил меня к месту:

— Не стоит, Клара. Я слишком долго ждал…

Я посмотрела ему в глаза и мгновенно осознала, что ему плевать на мои слёзы. Нет, я поняла это намного раньше, но надежда девятнадцатилетней девушки жила во мне до последнего. Я до самого конца не желала верить, что люди бывают так жестоки.

— Ты оставишь меня в покое после этого? — спросила я так холодно, как могла.

Ревокарту не понравился мой вопрос. Он стащил с меня обувь, сначала одну туфельку, потом другую, и прошёлся рукой по ноге.

— Посмотрим.

— Я хочу знать, оставишь или нет?! — спросила резко, испытывая дрожь от неприятных прикосновений.

Он снял с себя рубашку, как делают только мужчины, — через голову.

— Посмотрим.

— Что насчёт Яна?

— Его отпустят завтра утром.

— Мне нужны гарантии.

Рассмеявшись, Ревокарт снял с себя штаны и бельё. Усмехнулся, пока мой взгляд против воли путешествовал по его телу. Я знала: мои глаза в тот момент напоминали две монеты, и, уверена, его забавляла моя реакция.

— Милая, сейчас я собираюсь тебя трахать. Гарантии — потом.

Две сущности внутри меня разделились. Художница получала эстетическое удовольствие, рассматривая его тело: сильное, с канатами бугрящихся мышц. Я рисовала мужскую фигуру много раз, но никогда не видела её вне художественного класса.

Вторая сущность просто боялась! Со мной никогда так грубо не разговаривали, в глубине души я считала, что заслуживаю большего.

Наивная дурочка, смотри, как низко ты пала!

Он лёг и накрыл меня своим телом. Потянулся к застёжке на спине, ловким движением снял лифчик, высвободил грудь. Поцеловал сначала правую, потом левую, сжал их руками, пока я задыхалась в волнах страха и смущения, и тогда переключился на трусики. Его палец пролез под ткань и прикоснулся к клитору.

Я зашипела и выгнулась. От уже привычного стыда и от страха. Его это лишь насмешило.

— Тише, маленькая, — «успокоил» он меня и опять поцеловал, проталкивая язык глубоко в мой рот.

Я чувствовала себя как в тисках. Понимала, что не могу даже пошевелиться. Его запах забивал ноздри, а движения как нельзя соответствовали его характеру — такие же резкие и уверенные, но для меня — очень нежеланные.

Он продолжал гладить мой клитор, в то время как его язык насиловал мой рот. Это продолжалось довольно долго, я затихла, в какой-то момент начав прислушиваться к собственным ощущениям. И поняла, что лежит мужчина на мне относительно осторожно, не причиняя боли. Он выжидает, хотя мог бы и не церемониться.

Я постаралась выровнять дыхание. «Ничего страшного не происходит, — успокаивала я себя. — Ты гладила себя там много раз, знаешь, что это не больно, наоборот, приятно. Успокойся, Клара, возьми себя в руки!»

Он это почувствовал. Таир навис надо мной на вытянутых руках, усмехнулся и стащил с меня бельё, затем опустился обратно, накрывая меня всем телом.

Я схватила его за руку, из последних сил пытаясь удержаться на грани здравомыслия.

— Это ты срывал с меня пуговицы в карете, — обвинила я его дрожащим голосом. — Почему же тогда не изнасиловал?

Мужчина усмехнулся. Ему было не до разговоров.

— Раздвинь ноги, — я не реагировала. — Ну же, Клара, будь послушной девочкой, раздвинь ноги.

Он схватил меня за внутреннюю сторону бёдер и раздвинул их в стороны.

— Будет чуть-чуть неприятно, — сказал куда-то в шею.

Затем — одним резким движением протолкнул в меня член.

И мгновенно — вспышка боли, которая медленно утихала, пока он накачивал меня размеренными толчками.

Я смотрела на Ревокарта, на его напряжённое, покрытое испариной лицо, и думала о том, как неправильно всё происходит.

Было бы всё иначе, если бы я согласилась стать его женой? И почему я? Небеса, почему именно я?!