Глава 7

— АЛИСА —

Страх, холодный и липкий, отступил под накатившей волной ярости.

Как он смеет смотреть на меня так, будто я его собственность? Будто он купил меня на рынке?

Я вдохнула полной грудью, расправила плечи и встретила его тяжёлый взгляд своим, полным такой ненависти, что воздух, казалось, затрещал от напряжения.

Говорить первой? Нет уж, много чести для похитителя.

Мужчина усмехнулся. Нешироко, одними уголками губ. Плавным, почти лаконичным жестом он показал на стол.

— Прошу.

Холодная усмешка сорвалась с моих губ. Принято. Решение было молниеносным и окончательным. Я не прикоснусь к его пище.

«Раздели со мной хлеб и вино, и стань мне другом».

А этот человек, он мой враг. И я не стану делить с ним трапезу, как не стала бы делить её с палачом перед казнью.

Я молча опустилась на галантно отодвинутый для меня стул, сложив руки на коленях. Поза была неестественно прямой, поза обвинителя на суде. Я ждала. Ждала, когда же начнётся это цирковое представление под названием «оправдание горного царька».

Он опустился напротив. И, наконец, заговорил. Голос был низким, но, чёрт возьми, приятным.

— Моё имя – Цхададзе Адам Тимурович.

Он сделал паузу, давая имени врезаться в сознание. Я не моргнула.

— Я, глава этого аула. Самого сильного, многочисленного и древнего в этих горах. Здесь я – власть. Здесь я – сила. Я судья и палач для тех, кто посмеет перечить или нарушать установленные законы и порядки.

Он говорил это без хвастовства, просто констатируя факт, как о погоде. Но мне было плевать. Пусть мнит себя Наполеоном в пижаме из овечьей шерсти.

Мы живём в современной стране, где есть президент, федеральные суды и прокуратура. И я, как юрист, прекрасно знала: этот местный князёк может лишиться своего трона по одному щелчку пальцев из Москвы.

Нужно лишь грамотно составить заявление и донести его до самых верхов.

Я мысленно уже писала его, глядя в его надменное лицо.

Он разлил по бокалам вино. Рубиновое, густое. Бутылка была старинной, без этикетки, явно что-то элитное, коллекционное.

Я оценила это профессиональным взглядом, но мои руки даже не дрогнули. Они остались сложенными на коленях.

Он отрезал сочный кусок баранины, от которого поплыл дурманящий аромат и положил себе кусок. Отрезал и для меня.

Затем он взял бокал и поднял его в мою сторону. Его взгляд был тяжёлым, испытующим.

— Попробуйте это вино. Оно бесподобное. И баранина… молодая, сочная. Вы не пожалеете.

— Воздержусь, – мой голос прозвучал как удар хлыста по замерзшему воздуху. – Лучше быстрее ешьте и пейте, чтобы мы, наконец, поговорили о вашем бесчинстве. И да, – я сделала небольшую, ядовитую паузу, – крайне неприятного вам аппетита, Цхададзе Адам Тимурович.

Я откинулась на спинку стула, всем своим видом, поджатыми губами, холодным взглядом, демонстрируя абсолютное презрение и к нему, и к этой жалкой пародии на романтический ужин.

Его темные глаза, до этого спокойные, полыхнули опасным огнём. В них мелькнуло что-то первобытное, дикое. Но губы медленно изогнулись в улыбке. Страшной. Дьявольской. Улыбке хищника, который только что получил подтверждение, что его добыча с характером.

Он медленно, не отрывая от меня взгляда, поднёс бокал к губам и сделал крошечный глоток.

— Как пожелаете, Алиса Юрьевна, – произнёс он тихо, и в его голосе зазвучала сталь. – Но разговор будет долгим. Очень долгим. И да, вам ещё предстоит разделить со мной не одну трапезу.

И после этих слов совершенно невозмутимо и не спеша он принялся за трапезу, и это была самая изощренная пытка, которую я могла себе представить.

Адам ел, но не просто поглощал пищу, а вкушал её со смаком, с какой-то первобытной, почти животной грацией. Его мощные, но удивительно точные движения завораживали и бесили одновременно.

Он отрезал кусок молодой баранины, и та буквально таяла под лезвием ножа, сочась прозрачным соком. Аромат дымка и незнакомых пряностей щекотал ноздри, вызывая предательское слюноотделение. Он поднёс кусок ко рту, и я невольно проследила за этим движением. Жевал он медленно, наслаждаясь, его тёмные глаза с насмешливым вызовом смотрели на меня.

Помимо мяса на столе стояли тарелки с закусками, от которых у меня свело желудок.

Незнакомые лепёшки с хрустящей корочкой, густая паста из фасоли и грецких орехов, солёные пирожки с сыром и зеленью, маринованные дикие груши. Всё это выглядело простым, но дразняще аппетитным.

Он запивал еду вином. Рубиновым, тёмным. Делал он это неспешно, маленькими глотками, и я с яростью отметила, что на его лице не появлялось ни малейшей гримасы дискомфорта. Ведь я смотрела на него с гневом, любой бы уже подавился или смутился. Но не этот варвар.

Он был абсолютно спокоен, как скала, и его невозмутимость действовала мне на нервы сильнее любой угрозы.

Я сидела, сжимая под столом кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри всё кипело. Злость на него, этого наглого варвара, устроившего театральное представление из ужина, пылала внутри меня. Злость на себя и на свою беспомощность, злость на страх, который холодной змеёй скользил по позвоночнику, несмотря на всю мою ярость.

И тогда, в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, раздалось предательское громкое урчание. Мой желудок, не выдержав пытки ароматами, громко и недвусмысленно заявил о своем пустом состоянии.

Пламя в глазах Адама вспыхнуло ярче.

Уголки его губ поползли вверх, складываясь в дьявольскую, самодовольную ухмылку.

— В голоде нет ничего привлекательного. Поешьте, Алиса, – произнёс он низко, его голос прозвучал как ласковый удар бича. – Гордость – это плохая приправа к еде.

— На данный момент моя гордость – единственное, что у меня есть, – выпалила я, чувствуя, как горит лицо. – И я не собираюсь променивать её на вашу… баранину и вино.

Он медленно отпил вина, его взгляд скользил по моему лицу.

— Все, что у вас есть? – он мягко переспросил. – Ошибаетесь, Алиса Юрьевна. У вас есть вы, есть ваша жизнь. И я пока ещё решаю, насколько она будет… комфортной. Отказ от пищи – это первый шаг к лишению удобств. А гордостью вы сытой не будете. Рано или поздно вы сломаетесь. Все ломаются.

Он отодвинул тарелку, трапеза была окончена.

Он не просто наслаждался едой. Он демонстрировал мне свою власть. Власть над пищей, над ситуацией, надо мной. И самое ужасное, что это работало.

Голодный спазм вновь свёл желудок, и я с ненавистью осознала, что он прав. Я не смогу держаться вечно. Но я умру, прежде чем дам ему это удовольствие, увидеть, как я ломаюсь.

— Все ломаются? – хмыкнула я. – Все, да не все. Я очень крепкий орешек. Вам я не по зубам.

Он рассмеялся.

* * *

Отсмеявшись, мужчина сделал последний глоток вина, отставил бокал и откинулся на спинку стула, сцепив сильные пальцы на столе.

Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в меня. Казалось, он пытался заглянуть в самую душу, раскрошить, вывернуть её наизнанку, узнать обо мне всё до малейшей детали.

— Ты хочешь знать, зачем я это сделал? – его голос потерял оттенки галантности, став тяжёлым, как горная порода. – Хочешь логики? Причин? Их нет. Вернее, они есть, но не те, о которых ты думаешь.

Я замерла, всем существом вслушиваясь в его слова. Вот оно. Сейчас прозвучит имя какого-то олигарха, имя моего клиента, название дела, которое всех этих горных орлов оставило без миллионов. Очевидно же, что это чья-то месть.

— Я увидел тебя в банном комплексе.

От его слов у меня перехватило дыхание. Я действительно была там… на девичнике.

— Сидела в плетёном кресле, откинув голову, и с таким раздражением в голосе говорила по телефону… – он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули какие-то странные искры. – Ругала кого-то. Голос твой был… чуть хриплый и властный. А сама ты вся… как прекрасное видение…

Он говорил, и я чувствовала, как по моей спине бегут мурашки.

— Русская красавица, – прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто вроде благоговения, смешанного с животным голодом. – В тебе есть порода. Та, которую ищут в жеребцах и женщинах. Та, что передается с кровью, а не покупается в бутиках. Стать, гордая линия шеи, огонь в глазах… И всё...

Он посмотрел на меня так, будто резал по живому.

— В тот момент я понял, что сражён…

Я сидела, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Мой разум отказывался верить в услышанное.

— Я понял, – его голос стал тише, но от этого еще страшнее. – Ты должна быть моей, Алиса.

Воцарилась тишина, звенящая, как натянутая струна. А потом во мне что-то сорвалось. Сорвалось с грохотом обрушившейся скалы. Я вскочила с места, с такой силой, что стул с грохотом опрокинулся назад.

— Что?! – это был не крик, а хриплый, разорванный вопль. – Что ты сейчас сказал?!

Я ожидала всего. Мести конкурентов, попытки убрать опасного юриста, шантажа… Я готовилась к битве умов, к противостоянию с такими же акулами бизнеса, как я. А тут… Тут какой-то варвар, пещерный человек, смотрит на меня и видит… Кобылу! Породистую кобылу для своего табуна?!

— Ты… ты решил, что я ДОЛЖНА быть твоей?! – я задыхалась, у меня перед глазами плыло от ярости. – Из-за того, что тебе понравилась моя… ПОРОДА?! Ты похитил меня, украл мою жизнь, привез в эту богом забытую дыру потому, что ты понял, что сражён?!

Он не шелохнулся. Сидел, смотрел на мой истеричный взрыв с тем же спокойным, неумолимым величием.

— Да, – ответил он просто. – Ты должна принять мою волю. Волю высшего, волю мужчины над женщиной. Так было всегда. И будет.

В его тоне не было ни злобы, ни надменности. Была лишь абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте. Уверенность дикаря, верящего в закон джунглей. И от этой уверенности мне стало по-настоящему страшно.

Но я не дала страху властвовать над собой.

Я опёрлась руками о стол, склонившись к нему так близко, что видела тёмные зрачки, в которых плясали отблески огня.

Вся моя ярость, весь ужас и унижение вырвались наружу в шипящем, сдавленном шёпоте, в котором звенели осколки разбитой воли.

— Не бывать этому. Слышишь? Никогда! Я – свободный человек, со свободной волей! И никто не имеет права лишать меня свободы, кроме закона! А ты – не закон. Ты чёртов варвар, который возомнил себя, хрен знает кем!

Я видела, как напряглись его скулы, как тень пробежала в глубине его глаз. Но это было ничто по сравнению с тем, что последовало дальше.

— Если ты хоть капельку адекватен и порядочен, – продолжала я, вкладывая в каждое слово всю свою ненависть, – то рекомендую незамедлительно вернуть меня домой. И тогда, быть может, ты и твои прихвостни, которые унижали меня, заставили испытать отвращение даже к самой себе, останетесь на свободе... Понял меня?!

Воздух в комнате застыл. Казалось, даже пламя в камине перестало трещать. Взгляд Адама из оценивающего стал острым, как клинок. Он медленно поднялся, выпрямился, и его фигура, и без того массивная, заполнила собой всё пространство.

— Кто, – его голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что по моей коже побежали мурашки, – тебя унижал?

Я с вызовом откинула голову, сложив руки на груди в защитной позе, пытаясь скрыть дрожь.

— Твои псы, кто же ещё! Руслан и Аслан! – выпалила я, и голос мой на высокой ноте выдал всю накопившуюся боль и страх. – Руслан так вообще спустил на меня собак! Я от страха… обмочилась! А потом этот ублюдок заставил меня при себе раздеться и мыться! Это как вообще?! Мы в двадцать первом веке живём, а не в средневековье!

Я ждала чего угодно. Гнева. Отрицания. Презрительной усмешки. Но не этого.

Лицо Адама стало каменным. Ни единой эмоции. Только абсолютная, леденящая пустота. Он медленно вышел из-за стола. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, в пространство за моей спиной, но я чувствовала его тяжесть на себе, как физическое давление.

— Поэтому, – голос мой дрогнул, но я заставила себя закончить, – повторяю. Верни меня домой.

Адам медленно перевёл на меня этот пустой, страшный взгляд.

— Подожди здесь, – произнёс он тихо и вышел из гостиной.

Его шаги затихли где-то в коридоре. Я осталась стоять посреди комнаты, вся дрожа, с бешено стучащим сердцем. Что это было? Почему он так отреагировал? Неужели мои слова возымели действие и он сейчас прикажет вернуть меня…

Но вместо облегчения меня охватило новое, щемящее чувство тревоги. На самом деле я только что бросила вызов не просто мужчине. Я ткнула палкой в спящего льва. И теперь с ужасом ждала, каким будет его ответ.

Время застыло. В голове проносились обрывки мыслей: «Добилась ли я чего-то? Или только усугубила?»

Тихое эхо голосов из коридора заставило меня вздрогнуть.

Дверь распахнулась, и первым вошёл Адам. Его лицо было маской холодной ярости, той, что не кричит, а леденит душу. За ним, понурив головы, вошли Руслан и Аслан. Выглядели они… не как грозные охранники, а как провинившиеся мальчишки.

Но настоящий ужас вошёл последним.

Это был мужчина лет сорока пяти, с телом, вырубленным из гранита, и лицом, которое было испещрено шрамами. Один шрам рассекал бровь, другой тянулся от виска к углу рта, искажая улыбку в вечную усмешку. Но самое страшное были его глаза. Мертвенно-спокойные, пустые. Взгляд человека, для которого боль и смерть – это просто рабочие инструменты.

Я инстинктивно отступила назад, желая провалиться сквозь пол или рассыпаться на атомы и исчезнуть.

Адам остановился посреди гостиной. Он медленно кивнул на Руслана и Аслана.

— Алис Юрьевна говорит правду? Ты заставил её раздеться и мыться в твоём присутствии? Ты смотрел на мою женщину? Ты видел её без одежды? – его голос был тихим, но каждое слово падало, как молот на наковальню.

Руслан, не поднимая глаз, пробормотал:

— Всё верно.

Воздух сгустился. Адам сделал шаг к Руслану. Один. Ещё один. Он был выше и шире его, и сейчас его мощь казалась не человеческой, а природной силой.

— Ты, – прошипел Адам, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, дикая ярость, – как посмел?

И он добавил что-то на своём языке. Но от этих слов Руслан и Аслан побледнели.

Он не кричал. Он говорил тихо, но от его интонации кровь стыла в жилах. Адам обернулся к тому, страшному мужчине со шрамами.

— Махар, – произнёс он и вытянул руку. – Кинжал.

Моё сердце остановилось.

Махар без единой эмоции на лице достал из-за пояса длинный, узкий кавказский кинжал.

Лезвие холодно блеснуло в свете камина. Он протянул его Адаму рукоятью вперёд.

Адам взял кинжал. Пальцы сомкнулись на рукояти с таким хрустом, будто он ломал кости.

Он повернулся к Руслану. Тот стоял, не двигаясь, глядя в пол. Аслан замер рядом, его лицо было бледным как мел.

— На колени, – приказал Адам, и Руслан с Асланом упали перед ним на колени.

Он взглянул на меня и произнёс:

— Никто не посмеет унизить, оскорбить, обидеть тебя. Никто.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя в ноздрях запах страха и холодной стали.

И я с ужасом понимала, что сейчас стану свидетелем того, насколько безгранична и страшна его власть. И насколько серьёзно он меня хочет.

— За предательство, – голос Адама был ледяным и неумолимым, как приговор, – за унижение, которое ты причинил женщине под моей защитой, ты лишаешься…

Он поднял кинжал. Я зажмурилась…