8

***

Бабушка Давида совсем не выглядит бабушкой. Нет, она в возрасте, но от ее цепкого ясного взгляда становится не по себе, хочется спрятаться. Такие, как она, строят домашних, те ходят по струнке на носочках.

— Значит студентка, — вот не понятно, осуждает или хвалит. Киваю, здесь я открываю рот по требованию, точнее, когда от меня ждут более развернутого ответа, чем «да» или «нет». Давид инструкцию, как себя вести, не выдавал, видимо полагал, что мне хватит ума держать свой язык за зубами. Держу, иногда хочется от досады поскрипеть, но сдерживаюсь в этом порыве, еще подумает сия дама, что у меня глисты водятся.

— И как учишься?

— Хорошо. Не отличница, но с позором не выгонят. Диплом торжественно получу.

— Какие планы после окончания? — подносит чашку к губам, я смотрю на Давида, который не участвует в беседе. Кажется, он физически только рядом, а мыслями где-то вне реальности. Может думает о Милане? Вспыхнули забытые чувства? Жалеет, что потащил меня знакомиться? Хоть бы что-нибудь сказал! Его отстраненность раздражает.

— Пока ничего определенного, впереди год, нужно защитить диплом.

— Семья, дети?

— Как Бог даст, — кажется ее мой ответ устраивает. Давид отмирает, хмурится. Он часто моргает, берет чашку с остывшим чаем и делает глоток, потом смотрит на меня.

— Мы погуляем по окрестностям, бабушка. К обеду вернемся, — ух, уже легче, мне по душе больше его компания, с ним можно не париться, не строить из себя ту, кем не являешься. Бабушка Тамара прищуривает свои черные глаза, кажись внучек в нее пошел, величественно кивает. Местная королева, бля.

— Хорошо, постарайтесь прийти вовремя, ты же знаешь, как я не люблю, когда опаздывают.

— Не беспокойся, — встает из-за стола, я стараюсь не спешить, но все же слишком резко отодвигаю стул, звук неприятный. Бабуля Давида склоняет голову и вновь прощупывает меня взглядом. Брр, ощущение как под сканером, все видит, хрен, что скроешь.

— Чай очень вкусный! — чай отвратительный, травяной какой-то, сплошная отрава, но я его мужественно пила, мне нужна медаль за отвагу.

— Милане он не нравился, — и ждет моей реакции, я улыбаюсь, изображаю простушку, словно не знаю, о какой Милане она говорит.

— Мы пойдем, — Давид приказывает глазами идти вперед, почему его приказы меня не раздражают? Подчиняться не в моей натуре.

Во дворе никто нам по дороге не попадается. Двор огромный, как и дом. Величественный из желтого и оранжевого кирпича с красной крышей. Забор высокий, посторонним остается только догадываться, что творится за этими стенами. Определенно на территории поработали с дизайнером, не было ни одного лишнего кустика и клумбы с цветами. Под навесом кроме машины Давида стоят еще два черных джипа. Вряд ли бабуля разъезжает на этих машинах.

— Твоя бабушка одна живет? — спрашиваю, как только покидаем двор, у которого сто пудов есть уши и глаза.

— Нет. С ней живет ее младшая дочь с семьей.

— Я так и думала.

— Почему?

— Ну, как-то странно бабуле разъезжать на джипярах. Куда мы идем? К баранам?

— Прогуляемся.

— Расскажешь ей нашу историю знакомства? Она будет в шоке, начнет отговаривать тебя от женитьбы.

— Не думаю. Она единственная поддержала, когда я поступал в Москве. Именно она одолжила мне денег на открытие собственного дела, когда отец со скандалом отказал.

— Повезло.

— У тебя разве нет родного человека, кто поддержит? — в горле от его вопроса пересыхает, облизываю губы, смотрю в даль, даже вижу очертания гор.

— Там горы?

— Ты не ответила на вопрос.

— У меня нет человека, который бы поддержал.

— Родители?

— Мама в Италии, папа строит свою новую семью, куда я по мнению мачехи не вписываюсь.

— Я так понимаю, ты с ним поругалась, и поэтому оказалась в клубе?

— Я в клубе всегда тусуюсь перед выходными, не зависимо от того, поругалась или нет. Но когда мы с тобой познакомились, я с ним поругалась.

— Если не секрет, почему?

— Он пригрозил мне урезать бюджет, если я не выйду замуж за человека, которого мне подобрал. Я решила, что достаточно взрослая, чтобы самой выбирать себе спутника жизни.

— Вечная проблема отцов и детей, — усмехается. Проходим мимо магазина, понимаю, что хочу пить. Чая видимо мне совсем мало.

— Купишь воды?

— Хорошо, — скрывается в небольшом магазине, а я идут к дороге, заметив малышню, играющую возле проезжей части. Странно, что никого из взрослых рядом нет. Оглядываюсь, вижу распахнутую калитку. Скорей всего дети вышли без спроса и сейчас перебирали камешки.

Играли два мальчика и три девочки. Забавно, что не все были черноволосыми, смуглыми. Скорей они были русоволосыми, одна девочка с задорными кудряшками, две с прямыми волосами, собранные в простой хвост. Я, потеряв всякий интерес к малышне, отворачиваюсь, замечаю краем глаза, как из-за порота вылетает внедорожник. Во мне нет материнского инстинкта, к детям всегда отношусь с осторожностью, стараюсь особо не пересекаться, но что именно сейчас меня подтолкнуло обернуться, не знаю. Одна из девочек с прямыми волосами бросает камушек на середину дороги, кудряшка не смотрит по сторонам, делает несколько шагов. Я реагирую быстрее. Перебегаю дорогу, хватаю малышку подмышки, неудачно подворачиваю ногу, падаю на колени на эти гребаные камни. Боль в лодыжке, боль в коленках, слезы из глаз — я не думаю. Ни о чем.

Машина проносится мимо. Слушаю свое гулко стучащее сердце в ушах, чувствую, как маленькие ладошки сжимают ткань платья на груди. Опускаю глаза на темную макушку. Епт твою мать! За одну гребанную секунду я поседела на полголовы. У меня даже жизнь не успела перед глазами промелькнуть, слишком коротка.

— Алена! — голос Давида полон напряжения. Подбегает ко мне, присаживается рядом. Поднимаю на него глаза, он сначала смотрит на меня, потом опускает взгляд на ребенка. Его не спасает даже загар, вижу, как бледнеет, расширяются зрачки.

Над головой раздается несколько женских голосов на непонятном языке, сразу возникает шум, гам, образуется толпа. Давид выпрямляется, гневно начинает отчитывать какую-то женщину, а я все еще держу девочку в своих объятиях, а она почему-то не сильно реагирует на громкие разговоры. Всматривается в меня своими большими медовыми глазами, выражение которых ну совсем не детское. У нее невообразимо пушистые ресницы, пухленькие губки, при этом она не выглядит упитанным ребенком, я бы сказала, что немного худощава.

Мне хочется попросить всех заткнуться. Слишком много суеты из-за ничего, хотя это я торможу, последствия шока. Смотрю на Давида. Выглядит холодным, отстраненным, сердится, в голосе металл, каждое непонятное слово бьет больно, даже мне неприятно. Отчитываемая женщина уже во всю рыдает, заламывая перед собой руки.

— Иди ко мне, Хадя, — ласково произносит Давид, осторожно забирая у меня девочку. Она обхватывает его за шею, кладет свою головку ему на плечо, продолжает смотреть на меня сквозь ресницы. Я чувствую на своем лице ее внимательный взгляд.

— Ты можешь встать?

— Я? Конечно, не принцесса! — не спеша поднимаюсь, скрывая за широкой улыбкой боль. Больно ноге, скорей всего потянула, еще ноет коленка, задирать платье при толпе незнакомых людей не хочу и не желаю. Сделав шаг, прикусываю губу, одариваю Давида веселым взглядом, он хмурится. Что-то быстро говорит рядом стоящей девушке, та кивает головой, забирает у него малышку. Я не успеваю понять, что он задумал, как подхватывает на руки. Рефлекторно обнимаю его за шею, прижимаясь к груди.

— Держись крепко. Скорей всего подвернула ногу, — и как рыцарь в дамских исторических романах понес меня к дому своей бабки. Будь я чуток романтичнее и питала к нему какие-то чувства, нафантазировала себе сейчас великую любовь вопреки всем обстоятельствам. Слава Богу, такого бреда у меня в голове не возникает, я прекрасно понимаю, что Давид просто поступает по-мужски. И все же пахнет от него вкусно, я не ошиблась.

— Что случилось? — встречает нас бабуля, едва Давид со мной на руках появляется во дворе. — Почему Хадя здесь?

— Алена ее спасла.

— В смысле?

— Фатина кинула камень на середину дороги, та побежала за ним. Из-за поворота вылетел джип, — как он умеет так спокойно рассказывать ужас? У меня вновь руки холодеют, едва я вспоминаю, с какой скоростью пронеслась мимо машина. Прихватила не только пыль, но и мою душу, до сих пор еще не вернулась обратно в тело.

Вновь разговор ведется на местном языке. Девочку уносят, меня тоже куда-то несут. Оказывается в какую-то спальню. Давид осторожно кладет меня на кровать, снимает с ног балетки.

Какие у него длинные пальцы… И ногти ухоженные. Не обкусанные. И подушечки не сильно шершавые, по-мужски огрубевшая кожа. Каждое прикосновение бросает в дрожь. Я вздрагиваю, а он хмурится.

— Вроде перелома нет. Сейчас забинтуем, поедем в травмпункт, сделаем снимок. Где еще болит?

— Коленка, — задираю подол платья до бедер, рассматриваю содранную кожу, рядом шумно выдыхают. Или мне показалось? Поднимаю глаза, Давид не спешит отвести свои в сторону. У него итак черные глаза, сейчас вообще превратились в черную дыру, я не сразу понимаю, что перестаю дышать. Он нависает надо мной, склоняется все ниже и ниже, вот его дыхание уже на моих губах. Непроизвольно их облизываю языком, делаю глубокий вздох. Что происходит? Почему он так странно на меня смотрит? Почему в груди становится жарко? Какой-то момент я упустила между нами, когда внезапно стало вдруг волнительно и думаешь: поцелует или нет.

— Я принесла тут аптечку, — впервые за весь приезд сюда, я рада услышать голос старушки. Поспешно опускаю подол до колен, Давид тоже резко отстраняется. — Иди, проведай Хадю, — это она приказывает внуку покинуть комнату, я не провожаю его спину взглядом. Смотрю в сторону, больше всего интересуют обои, красивый на них узор.

— У малышки стресс, — зачем-то поясняет бабусик состояние девочки. — В такие моменты ей всегда нужен папа, — эм… я не ослышалась? Вопросительно всматриваюсь в лицо Тамары Магомедовны, или как ее там по батюшке, толком ведь не представилась.

— Хадя — дочка Давида.