Глава 1

За мной кто-то идёт.

Это не монотонный шёпот голых ветвей, не глухое эхо моих собственных шагов, а чья-то чужая, незнакомая, тяжёлая поступь по хрустящему снегу. Ночь скрадывает краски, но превращает все звуки в набат.

Меня преследуют.

Чуть ослабляю узел шарфа и стягиваю с головы шапку, чтобы не пропустить ни шороха. Задерживаю дыхание и осторожно, очень медленно оборачиваюсь через плечо.

Метрах в ста позади меня фигура — высокая, мужская, в чёрном.

Следующий вздох тут же обжигает морозом лёгкие. Запихиваю шапку в сумку и испуганно смотрю вперёд.

Ночью по пустынной улице спального района за мной кто-то идёт.

Сколько себя помню, я никогда не праздновала Новый год. Не хотела. Вместо бестолковой суеты и ночных бдений я предпочитала проводить тридцать первое декабря дома в уютной компании самой себя: валяться в кровати до обеда, читать, варить бесконечные чашки кофе, слизывать с пальцев приторные брызги сока спелых мандаринов. А потом в точно таком же режиме начинать и следующий год.

Сегодня всё шло по плану, и я как раз проводила неторопливый, наполненный приятным бездельем день — то есть слушала литературный подкаст и выщипывала брови, — когда телефон разорвался десятком заискивающих, требовательных и даже угрожающих сообщений от Соньки.

С Сонькой мы дружили уже лет сто. Вместе учились в университете, вместе устраивались на первые подработки и ездили на первые моря, вместе вляпывались в истории, выбирались из них и громко ржали после. Она была самой лучшей на свете подругой, и я порой удивлялась, чем я вообще заслужила такую дружбу, которую не ослабило даже Сонькино замужество — хотя я и не уставала повторять, что это величайшая ошибка в её жизни и на самом деле она должна была выйти замуж за меня, ведь мы же созданы друг для друга. В ответ Сонька всегда успокаивала меня своей коронной фразой, что разводы в нашей стране пока не запрещены — мол, не переживай, успеется. И бросала ласковый взгляд на своего бородатого Матвея.

Сонька жаждала меня в гости. У неё подарок, ёлка, гирлянда, много шампанского, Матвей на кухне строгает салаты, а диван манит. Я чуть-чуть поломалась для вида, у меня же вроде как планы ничего не делать, ну и ещё мы договаривались, что никаких подарков. Но потом сдалась, сходила в трёхминутный душ, натянула непраздничные джинсы, шерстяной свитер поверх домашней тельняшки, запустила робот-пылесос собрать пыль уходящего года и отправилась к Соньке.

А Сонькин диван — самое коварное место на свете. Чёрная дыра. Вот ты пришла и взяла первый бокал шампанского, а потом щёлк — и прошло пять часов, вы перемыли косточки всем знакомым, обсудили вероятность акантокератодермии[1] у тоскующей по загару Соньки, похрустели остывшей картошкой фри с кетчупом, поделились планами на следующий год, десять раз выпили за уходящий, и ты уже пьяная дурочка.

Сонька вручила мне ананас, болтала что-то про витамины, предлагала остаться, традиционно пропустить мимо ушей речь президента, ещё немножечко выпить и уехать кататься по центру, но я была непреклонна. Я встречаю Новый год в одиночестве.

Около одиннадцати я вызвала такси, попрощалась с ребятами, обмоталась шарфом и вышла на улицу. Потопталась у подъезда несколько минут, выветривая хмель, пока не получила сообщение, что машина не найдена, извините. Чёртова новогодняя ночь. Я направилась к остановке и даже некоторое время упорно вглядывалась в черноту дороги, но улица была совершенно пуста. Видимо, тот самый тёмный час перед рассветом, когда весь транспорт в городе замер, но совсем скоро оживёт — по конским тарифам.

Оставалось идти пешком. В этом не было ничего непосильного: Сонька жила всего в двух автобусных остановках от меня — километра полтора, не больше, — и я сотню раз за то время, как они с Матвеем ввязались в ипотеку и переехали сюда, преодолевала это расстояние в разные стороны в разное время суток и в разном состоянии. Двадцать минут максимум.

Но только никогда, никогда меня на этом пути никто не преследовал.

Я снова оттягиваю шарф, теперь мне кажется, что именно из-за него больно дышать. Вспоминаю, что маньяков привлекают длинные волосы, и суетливо запихиваю выпавшие из растрепавшегося пучка пряди в воротник пуховика. Озираюсь по сторонам. Справа лес, почему-то нелепо называющийся дендрарием. Слева проезжая часть, тускло освещённая фонарями. Я иду по пешеходной дорожке, ставшей узкой, вытоптанной в снегу тропинкой. Ни людей, ни машин. А ведь через какой-то час эти улицы наполнятся сотнями гуляющих, которые будут месить сугробы до рассвета. Но сейчас — зловещая пустота, даже некому крикнуть «Пожар!» или, там, «Распродажа!».

Слышу громкий хлопок в стороне, инстинктивно втягиваю голову в плечи, но быстро соображаю, что это не выстрел, нет. Где-то во дворах глупые подростки снова взорвали петарду, они занимаются этим уже неделю, а сейчас так вообще очень вовремя, молодцы, блин.

Засовываю руки в карманы пуховика, ищу, чем можно защититься. В одном телефон, в другом горсть кешью, мой сухпаёк на чёрный день. Когда-то орешки были в кульке, но он порвался, и теперь я перебираю их пальцами, придумывая, как я могу использовать их в целях самообороны. Вспоминаю наш давний и жаркий разговор с Сонькой, во время которого мы решили, что единственный способ нам, женщинам, не присесть за превышение самообороны — это подкинуть напавшему точно такое же оружие, которым ты защищалась. Например, проткнула ты насильнику ногу шариковой ручкой, вложи такую же ему в руку и утверждай, что ты просто оборонялась. Ранила жуткого преследователя парой метких выстрелов кешью, незаметно отсыпь ему в карман немного и говори, что он первый начал.

Качаю головой: ну что за глупости лезут мне на ум? Да и вообще с чего я взяла, что он меня преследует? Может, человек просто гуляет, в гости идёт, домой или в библиотеку, а я тут себе напридумывала.

Прибавляю шаг, прохожу несколько метров и тщательно прислушиваюсь.

Он тоже прибавил шаг! Скрип обуви по свежему снегу чётко совпадает с моей скоростью и, кажется, даже звучит ближе.

Я начинаю паниковать и дышать через раз, сердце отчаянно колотится в груди.

Что делать? Что же делать?

Успокойся и соображай.

Кому я могу позвонить? В полицию? Когда убьют, тогда и звоните, ответят они. Соньке? Так убьют раньше, чем Матвей успеет проехать эти полтора километра на машине. Сую руку в сумку, достаю ключи и оцениваю их. Все — от сувальдных замков, тупые как пробка, кроме одного острого — от почтового ящика. Зажимаю его между пальцами и критически осматриваю. Да уж, два сантиметра ужаса и беспощадной резни.

А что, если он просто хочет меня ограбить? Кину в сугроб телефон и кошелёк и побегу что есть мочи, пока он будет их искать. Снова сую руку в карман и достаю свой старенький потёртый айфон. Ну уж нет, дружочек, я тебя никому не отдам, нас слишком многое связывает. Задрав пуховик, я убираю телефон в карман джинсов и ласково хлопаю ладошкой сверху: не переживай, ты в безопасности.

В отличие от меня. С моей совершенной неспособностью логично мыслить в критической ситуации. За мной гонится маньяк, а я размышляю о кешью, ключах и телефонах. Дура.

Это всё чёртово Сонькино шампанское. Расслабилась, расхрабрилась, решила, что ходить по улицам в самый алкошабаш, практически русскую Вальпургиеву ночь — это «ачотакова?», вот теперь разгребай последствия.

Лес по правую руку заканчивается, тропинка в снегу выводит меня к домам, а расчищенный тротуар позволяет двигать ногами быстрее. Иду мимо магазинов, с надеждой заглядывая в окна: вдруг кто-то работает, вдруг кто-то задержался, вдруг одинокий охранник вышел на крылечко покурить. Но все витрины предательски темны.

А шаги, теперь гулкие и торопливые, уже значительно ближе, метрах в пятидесяти.

Слышу визгливый лай впереди, с надеждой вскидываю взгляд, прислушиваюсь, прищуриваюсь. Там, на повороте, женский силуэт с мелкой собачонкой на поводке. Почти перехожу на бег. Замёрзшими пальцами расстёгиваю молнию пуховика, чтобы не стеснять движений. Жадно слежу за фигурой взглядом. Прочищаю горло, разматываю шарф, готовлюсь кричать…

Но женщина, словно по мановению волшебной палочки, заходит в ближайший подъезд и скрывается из вида так же быстро, как и появилась.

А вот теперь я готова разрыдаться. Сдаться. Потому что дальше — поворот, сотня метров дороги, арка и мой двор. И я знаю, что там всего один фонарь, прямо за аркой, а потом темнота, привет коммунальщикам. И даже если удастся пересечь двор, в подъезде мне уже никуда не спрятаться. Классика.

Шаги совсем рядом.

Последняя надежда, что это всё-таки плод моей фантазии. Он просто торопится и сейчас пройдёт дальше мимо судьбоносного поворота. Чувствую, что спина покрылась липким холодным потом. Руки дрожат. В горле пересохло. Звук шагов ритмично пульсирует в висках.

Сворачиваю и перехожу на бег.

Через несколько секунд оборачиваюсь.

Он…

Бежит за мной.

Сумка соскальзывает с плеча и запутывается ремешками на запястье. Шарф падает под ноги. Я спотыкаюсь, но удерживаю равновесие, не останавливаюсь, не поднимаю. В ушах звенит, сердце колотится о рёбра, горло саднит от рваных глотков ледяного воздуха. Я уже не слышу, что происходит позади, знаю только, что нужно бежать, бежать изо всех сил, не останавливаться, не думать, бежать к фонарю, в тусклом свете которого начинают кружить снежинки. Он никак меня не спасёт, но я мчусь к нему, как к путеводному маяку.

Заскакиваю в арку. Пугаюсь грохота собственных шагов, стократно усиленных бессердечным эхом. Жду, что он сейчас накинется сзади, схватит меня за волосы и…

Впереди в круге бледного света фонаря появляется фигура. Выныривает откуда-то из темноты двора. Мужчина, красная куртка и устремлённый в телефон взгляд — всё, что я успеваю заметить. Не медля ни секунды, я кидаюсь к нему на шею.

— Любимый! — восклицаю я, и мой дрожащий голос эхом разносится по арке. — Ты вышел меня встречать!

Тяжело дыша всей грудью, расцепляю объятия. Быстро ловлю его взгляд, смотрит оторопело, молчит.

— А собаку ты вывел погулять? Кешью! Кешью, иди ко мне, хороший мальчик! — кричу в черноту двора.

И тут я опять слышу сзади шаги. Уже не бег, но быстрые, вселяющие ужас шаги. Снова закидываю руки мужчине на плечи, цепляюсь пальцами за рукава его куртки. Заглядываю в глаза. Молю. Просто останься. Просто будь здесь. Просто стой. Пожалуйста, просто стой.

Шаги оглушительной барабанной дробью отыгрывают свой концерт в арке и ещё какое-то время гремят в ушах. Мужчина смотрит поверх моей головы, переводит взгляд на лицо, потом снова смотрит мне за спину, уже долго и сосредоточенно. Я старательно прислушиваюсь, но сердце бьётся так громко, что заглушает все звуки.

— За тобой шёл? — спрашивает он.

Киваю.

Он ещё какое-то время буравит взглядом ночь за моей спиной, смотрит исподлобья, с прищуром, и в его чёрных глазах столько ярости, что будь мы в каком-нибудь магическом мире, он запросто мог бы убить одним лишь этим взглядом. Тихо цедит что-то сквозь зубы, я понимаю, что ругательство, но не могу разобрать слов.

— Ушёл. Всё в порядке. Успокаивайся.

Шумно выдыхаю, разжимаю побелевшие костяшки пальцев одной руки и оборачиваюсь, пытаюсь рассмотреть фигуру преследователя, но тщетно. Двор исчерчен тропинками и строениями. Трансформаторная будка, парковка, детская площадка, бесконечные кусты и деревья. Он мог спрятаться где-то здесь, а мог улизнуть из двора через один из других выходов. Я восстанавливаю дыхание и тщательно рассматриваю все тёмные углы, будто ожидая, что вот он сейчас выпрыгнет оттуда с ножом. Но не слышу ни звука. В окнах горят огни, мигают гирлянды. С неба осторожно падают робкие снежные кругляши.

Кажется, он правда ушёл.

— Ну как? Отдышалась? Лучше?

Слышу тихий, приятный баритон. Оборачиваюсь. Понимаю, что всё ещё держу его за рукав. Отрываю пальцы, отхожу на пару шагов назад. Примерно мой ровесник. Брюнет. Выглядит расслабленным и спокойным, будто и не стоял только что в боевой стойке, готовый атаковать. Заглядывает мне в глаза, смотрит мягко. Улыбается уголком губ. И тут время останавливается.

Сердце, только что бешено колотящееся, замирает.

Снова забываю, как дышать.

Ноги становятся ватными.

Не слышу ни звука.

Кажется, что хлопья снега вокруг взмывают вверх.

Он усмехается, натягивает на моё плечо сползший пуховик.

— Откуда ты такая взялась? — говорит с улыбкой, взгляд открытый.

Снимает с себя шарф, накидывает на меня, забрасывает один конец мне за спину.

Я поднимаю руку к лицу, хватаюсь за краешек шарфа двумя пальцами и утыкаюсь в него носом. Пахнет дубовой рощей и мёдом, и этот аромат, слишком пронзительный в морозную ночь, тут же въедается в лёгкие. Улыбаюсь. Внезапно чувствую себя в полнейшей, абсолютнейшей безопасности. Будто только что я тонула в отбойном течении, а сейчас уже сижу на мягком песке, укутанная прожаренным солнцем полотенцем. А события последних минут — лишь блеклые воспоминания из прошлого.

— Спасибо, — говорю, отпуская шарф. Голос хриплый, и я откашливаюсь. — Ты… в-вы спасли мне жизнь.

— Пфф, да ладно, — усмехается он, смотрит на меня внимательно своими тёмными глазами. — Ты сама себя спасла, я просто подвернулся под руку.

— И-извините, что я так набросилась. Я… я уже не знала, что делать, ты… вы… были последней надеждой. Если бы вы…

— Ты.

Шумно выдыхаю, успокаиваюсь, киваю.

— Спасибо ещё раз. Спасибо, что остался.

— Говорят, что если в жизни можно оказать хоть маленькую услугу, не надо уклоняться от этого.

Я знаю, кто так говорит. Память у меня работает странненько, но эта цитата мне знакома.

— Хемингуэй.

Он удивлённо поднимает бровь, я лишь пожимаю плечами.

— На самом деле, с этим вот бросанием на шею ты очень здорово придумала.

— Наверное, мне сильно не хотелось умирать в собственном дворе под Новый год.

— Ты здесь живёшь? Домой идёшь?

— Да, вон мой подъезд, — машу рукой в дальний угол двора. — А ты?

— Был у приятеля. А теперь пытаюсь успеть на семейное застолье, но с такси какая-то засада.

— Ооо! — протягиваю со знанием дела. — Только не вздумай идти пешком. Я вот попробовала. Ничего страшного, думала я. Всего двадцать минут, думала я. А на тебе маньяка, решила вселенная. Получите, распишитесь!

Чувствую, что завожусь.

— Ладно, ладно, всё! — Он чуть наклоняется, кладёт ладони мне на плечи и пристально смотрит в глаза. — Всё закончилось. Ты в безопасности и почти дома. Давай я провожу тебя, чтобы наверняка.

С сомнением поджимаю губы и молчу, а он добавляет:

— Можем позвать собаку, если тебе так будет спокойнее. Кешью! Где ты? — оборачивается и кричит в кусты.

Не сдерживаюсь и хихикаю. Всё правда закончилось. Я правда почти дома. И мне почему-то уже так спокойно, что я готова не то что до подъезда, а на край земли за ним пойти. Удивляюсь возникшей в голове мысли и быстро прогоняю её. Кутаюсь в пуховик, веду подбородком в сторону подъезда, и мы медленно выходим из круга фонарного света.

— Семейное застолье, значит, хм? — спрашиваю я. — Жена? Дети?

Божечки, опять? Мне казалось, последние приключения здорово меня отрезвили, но я снова несу всякую чушь из серии «у пьяного на языке». И вообще, правильные женщины сами сканируют наличие кольца на пальце и не опускаются до подобных вопросов. Спасибо коммунальщикам, что в темноте двора не видно, как я стремительно краснею.

Да и какое моё дело, вообще?

Он бросает на меня взгляд, и я принимаюсь сосредоточенно изучать анатомию падающих снежинок.

— Нет. В основном сестра, — отвечает он. — Традиция у нас такая: оливье, «Голубой огонёк», дырки от бенгальских огней на ковре. Пропусти хоть раз — и ты враг семейства. Зато мне всё ещё дарят сладкий новогодний подарок, представляешь?

— Ну ради такого! Успеешь к полуночи?

— Рассчитываю на это. Но родственнички с боем часов не превращаются в тыкву, а стойко сидят до рассвета, так что можно и опоздать. А ты? Какие планы на ночь?

— Никаких. Ну, может быть, выпить шампанского и лечь спать. Встречаю Новый год в гордом одиночестве. Осознанно.

— Что, и собака воображаемая?

Выуживаю из кармана горсть кешью и показываю ему. Смотрит с интересом, улыбается, обхватывает ладонь рукой и умудряется заметить в полутьме, что мои пальцы изрисованы капиллярной ручкой. Солнышки, стрелочки, точечки и прочие завитушки — так мы с Сонькой ещё пару часов назад воплощали свои мечты о микротату, заливаясь шампанским и рисуя всякие глупости на пальцах друг друга.

— Да, мне пять лет! — со смехом восклицаю я. — Но можешь угоститься орешками. Недавно я в деталях продумывала кровавое убийство стрёмного мудака при их помощи, а потом они стали собакой.

И лишь сказав это, запоздало понимаю, что предлагать отведать яств с грязной руки незнакомки в тёмном дворе было плохой затеей. Хочу убрать орешки в карман, но не успеваю: он берёт один, подкидывает его и ловко ловит ртом.

— И как именно ты планировала ими убивать? Скормить мудаку в надежде на аллергию и скорую смерть от анафилактического шока?

— Да ты затейник, — восхищённо качаю головой. — Интересная идея, надо потом загуглить.

— Ты разве не знаешь, что нельзя гуглить информацию, связанную с каким-либо преступлением, которое ты собираешься совершить?

— Что, даже «как перейти дорогу на красный свет» нельзя? — уточняю я, тоже подкидываю орех, но он, конечно же, прилетает мне в лоб, и мы прыскаем.

— Следи за ним глазами и целься так, чтобы он приземлился на кончик носа.

Я пробую ещё раз, и орешек звонко щёлкает меня ровнёхонько по переносице.

— Подожди, я не договорил! — смеётся. — В последний момент нужно чутка отодвинуть голову назад, смотри.

И снова ловко ловит кешью ртом, отскакивая ногой в сугроб.

— И не забудь прикрыть зубы губами! — добавляет он, но поздно, я уже зажимаю рот ладонью и смеюсь, подрагивая плечами. Хотя орехом по зубам — это больно.

— Нет, я слишком пьяна для такого, — заявляю я.

— Отговорки. Во мне тоже плещется вискарь.

С напускным неодобрением цокаю языком и качаю головой. И тут вспоминаю:

— Говорят, сначала ты выпиваешь алкоголь, затем алкоголь выпивает алкоголь, а потом алкоголь выпивает тебя.

— Кто говорит? Неужели Фрэнсис Скотт Фицджеральд? — угадывает он. Темно, но готова поклясться, что в его взгляде сквозит хитринка. — Любопытно, что ты выбрала цитату главного собутыльника Хемингуэя.

— Мне нравятся писатели, с которыми есть о чём выпить.

А ещё, кажется, мне нравится он, этот внезапный ночной брюнет с чёрными глазами, с которым весело звать воображаемую собаку, учиться ловить орехи ртом и обмениваться цитатами великих алкоголиков.

В тишине двора отчётливо слышно, как вибрирует телефон, и он достаёт его из кармана, чтобы проверить.

— Машина не найдена, — вздыхает и убирает мобильник обратно.

— И мы пришли. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Мой подъезд.

Он смотрит на дверь за моей спиной, потом переводит взгляд на меня. Слегка улыбается. Я едва различаю его черты, двор освещён лишь оконными огоньками, отражающимися в белоснежном снегу.

— Что ж, — нарушаю молчание и протягиваю ему руку.

Пожимает её. Его ладонь большая и крепкая, и мне отчаянно не хочется отпускать её.

— Желаю оставить всех стрёмных мудаков в уходящем году, — говорит.

Улыбаюсь и киваю, продолжая держать его за руку. Смотрит на меня с той же лёгкой улыбкой, и я в полутьме замечаю ямочку на его щеке. Только одну, справа. Нехотя вынимаю ладонь.

— Мне пора.

Взбегаю по ступеням, ввожу код домофона, открываю дверь и ещё раз оборачиваюсь.

— С наступающим! — говорю как можно беспечнее.

— И тебя, — тихо отзывается он, и я захожу в подъезд.

Жду, когда захлопнется входная дверь, и прислоняюсь к ней спиной. Губы растягиваются в непроизвольной улыбке. Достаю телефон, отправляю Соньке сообщение, что я дома, и чувствую, что снова утыкаюсь носом в шарф. Шарф! Я забыла отдать, а он не попросил, и теперь я вдыхаю аромат дубовой рощи и мёда, уносясь мыслями в ясный летний день.

Не знаю, кого в этом винить. То ли излишнюю храбрость после выпитого шампанского. То ли внезапное и поглощающее чувство безопасности после пережитого стресса. То ли гремучую смесь из взгляда, голоса и запаха. То ли ямочку на его правой щеке.

Но я нажимаю на кнопку и распахиваю дверь подъезда.

Он стоит там же, где я его и оставила. Руки в карманах куртки, смотрит куда-то вверх. Опускает взгляд на писк домофона, и мы таращимся друг на друга.

— И что ты делаешь? — спрашиваю.

Он снова смотрит наверх, потом на меня, мнётся, хмыкает, но отвечает:

— Жду, когда загорится свет в какой-нибудь квартире, чтобы убедиться, что ты точно добралась до дома.

— Ммм. Мои окна выходят на другую сторону.

— Вот подстава, — тихо смеётся себе под нос, а я с трудом сдерживаю улыбку. — Эй, а ты что делаешь? Только не говори, что это не твой подъезд и ты специально в него зашла, чтобы я никогда не узнал, где ты живёшь.

— Такое срабатывало лет десять назад, да. Но потом везде поставили домофоны. А зачем тебе знать, где я живу?

— Ну как, — пожимает плечами. — Я бы кидал камешки в стекло, чтобы привлечь твоё внимание.

— Я живу на седьмом этаже.

— Да блин, что ж такое?! — в сердцах восклицает он, крутит торсом и бьёт носком ботинка снег. — Почему в кино это так просто?!

Я не выдерживаю и смеюсь, он смеётся в ответ, и мы снова встречаемся взглядами.

— Послушай, — прерываю неловкое молчание я. — Сейчас без двадцати двенадцать, и ты уже наверняка не успеешь на своё застолье. Встречать Новый год в пустом чужом дворе — однозначно дурацкая идея, и я подумала, может… ты поднимешься ко мне? — Указываю ладошкой за спину. — Просто переждать, — добавляю поспешно. — Через час транспортная засада закончится, и ты сможешь поехать к семье. У меня тепло и есть винишко. Обсудим творчество американских писателей двадцатого века. Что… что скажешь? Ну, если хочешь, конечно…

Он внимательно смотрит на меня, будто пытаясь прочесть на моём лице все самые потаённые секреты, которые я пока удачно скрываю даже от самой себя.

— Очень щедро с твоей стороны. Ты уверена, что спрашиваешь не просто из вежливости и не потому, что чувствуешь себя обязанной? И не мечтаешь на самом деле, чтобы я отказался? Потому что я бы не хотел отказываться.

— Не отказывайся.

Ещё один пронзительный взгляд, потом он улыбается, кивает и медленно идёт в мою сторону. Я держу дверь подъезда открытой, но он перехватывает её рукой за моей спиной и пускает меня внутрь первой.

— Признайся, ты ведьма, — вдруг говорит, поднимаясь за мной по ступеням. — И поболтать о литературе — всего лишь предлог, чтобы заманить меня к себе. А потом будет полуночное жертвоприношение с оскоплением или обезглавливанием, и я даже не знаю, что хуже.

— Клянусь, я очень редко убиваю людей. Но если что, позовёшь Кешью, — хихикаю я и нажимаю кнопку лифта.