Глава 2

В лифте достаточно светло, и я могу наконец рассмотреть его.

Я так-то не самая хрупкая девушка в мире, но он значительно выше меня, на полголовы минимум. Тёмные волосы модно подстрижены, блестят застрявшими снежинками. Глаза вовсе не чёрные, как мне сначала показалось, а карие и вроде без магических опций, зато ресницы — мне б такие. Широкая мужественная челюсть и высоченные, чётко очерченные скулы, будто его лицо вылепил талантливый скульптор. А ещё лёгкая щетина — такая, что хочется немедленно проверить, насколько она мягкая.

Может, это чары теперь уже отчётливого, густого древесного аромата со сладкими нотками, но мне кажется, что он безнадёжно красивый.

Деликатно покашливает, давая понять, что я слишком долго его изучаю, и я поспешно перевожу взгляд на рекламные объявления за его спиной, стыдливо пряча улыбку.

Уже на этаже я судорожно вспоминаю, что так и не заправила сегодня постель, в раковине скопилась грязная посуда, а на крючках в ванной висят лифчики, но отступать поздно. Я тащу домой мужика, очень красивого мужика, с которым познакомилась десять минут назад и о котором вообще ничего не знаю. Есть ли смысл стыдиться грязных чашек?

Молча открываю дверь, включаю свет в прихожей, на ходу скидываю обувь и бросаю сумку на пуф. Шарф, пуховик и толстый колючий свитер отправляются на стоящий в узком коридоре велосипед. Одёргиваю оставшуюся на мне тельняшку, когда вижу на ней небольшое, но очень непривлекательное пятнышко от кетчупа. Классическая растяпа — обляпалась Сонькиными закусками и даже не заметила! Быстро заправляю край тельняшки с пятном в джинсы и только после этого наконец-то смотрю на гостя.

Под его красной курткой — клетчатая рубашка и футболка, и, бог мой, он прекрасно сложен: широченные плечи, узкие бёдра, стройные ноги. Не удивлюсь, если там ещё и кубики пресса прилагаются, чёрт.

Слишком красивый.

Слишком не моего уровня.

Потому что я — это я. Объективно обычная. Так-то вроде и не страшненькая от природы, но не делаю совершенно ничего, чтобы, как говорят, подчеркнуть достоинства. Хожу в заношенных джинсах, верчу на макушке гульку из скучных русых волос. Не крашусь, губы не колю, ногти не наращиваю, спортом не занимаюсь, модельных параметров не имею. Зато боженька не обделил слабыми руками, широкими бёдрами, растяжками и целлюлитом, спасибо ему большое.

Да моя внешность настолько заурядная, что даже если бы я выкладывала в инстаграм голые фотографии, прикрывая сосочки чёрточками, никто бы не обратил внимания. Впрочем, я не проверяла, удачно удалившись из всех соцсетей лет пять назад.

Умом я понимаю, что выгляжу как нормальная человеческая женщина, а мужчины, они же за первые миллисекунды решают, да или нет, и если да, то зачем стесняться? Вот и не стесняюсь обычно, но сейчас рядом с таким красавцем эта моя внешняя заурядность кажется какой-то чересчур очевидной, а вся уверенность в себе стремительно тает.

Беру его куртку и с особым пиететом вешаю на велосипед.

— Гостевых тапочек у меня нет, — сообщаю внезапно таким тоном, будто постояли в коридоре и хватит, пора бы и честь знать.

— Ладно, — спокойно отзывается он, но почему-то совершенно не спешит одеться и уйти. — Я справлюсь.

— Руки можно помыть там, — указываю на дверь ванной в конце коридора. — Я буду на кухне.

Проскальзываю мимо него и тут же шумно обо что-то спотыкаюсь, нелепо взмахнув локтями и чертыхнувшись.

— Ты в порядке?

Лампочка в люстре давно перегорела, и я вечно забываю её заменить, поэтому привычно включаю подсветку на вытяжке и смотрю на застывший посреди кухни робот-пылесос.

— Я… да. Это всего лишь Валли[2].

Жалобно мигает красным, показывая, что разрядился, а из-под его круглого корпуса торчит запутавшийся полиэтиленовый пакет, с которым он наверняка сначала объехал полквартиры, а потом не смог благополучно вернуться на базу. И я узнаю этот пакет с последней шоколадной конфетой — он завалился за диван неделю назад, а мне было лень его доставать. Стыдоба-то какая.

— Восстание машин?

— Типа того. Само подавилось. Прям буквально: он распотрошил мою заначку, одурел от счастья и позорно застрял, — вздыхаю. — Мне нужно с ним серьёзно поговорить.

Гость тихо усмехается и благородно уходит в ванную, дав мне время ещё повздыхать, погрозить негоднику Валли кулаком и запрятать его под стол.

При других обстоятельствах я бы обязательно громко взоржнула, сфотографировала эту композицию и отправила в наш с Сонькой чатик с комментарием «Мой добытчик *сердечко, сердечко*». Но сейчас, когда на моей территории красивый мужик, который мне вроде как нравится, как-то печально осознавать, что и территория не дом высокой культуры быта, и хозяйка не Моника Беллуччи.

Быстро ополаскиваю руки, достаю бутылку шампанского из холодильника и кривлюсь. Яркой лампочки в коридоре и моих скромных познаний в моде хватило разобрать, что на красивом мужике куртка «Канада Гус» и ботинки «Тимберленд», наверняка он пьёт по меньшей мере какое-нибудь «Асти», а тут я такая со своим советским игристым по акции из «Пятёрочки» — дратути. Неловкими движениями срываю фольгу с горлышка, когда перехватываю внимательный взгляд.

Он стоит в дверном проёме, упершись плечом в косяк, руки в карманах джинсов, следит за моими действиями. Под этим пристальным взглядом я нервничаю сильнее, начинаю суетиться и болтать ерунду.

— Шампанское не ахти какое, но на вкус вполне ничего, я проверяла. Только, ммм… Только у меня нет фужеров. Ни одного, я их все переколотила. Зато есть…

Достаю из посудного шкафа две керамические кружки, совершенно разные, глиняную и в нежной голубой глазури, и с досадой на них смотрю.

— Слушай. — Он опирается ладонями на стол, подаётся вперёд и заглядывает мне в глаза. Обеспокоенно и как-то даже ласково, что ли. — Если тебе некомфортно, я могу уйти.

— Нет, просто… — Я разочарованно указываю рукой на кружки. А потом спрашиваю: — А тебе? А тебе комфортно?

Ну вот оно, самое время признаться, что встречать Новый год с непривлекательной девицей и дешёвым шампанским в его планы не входило, откланяться и уйти в закат, но вместо этого он ободряюще улыбается.

— Пока мне всё нравится.

Берёт бутылку из моих рук и ловко расправляется с пробкой.

— Ты знаешь, что эта проволочная уздечка называется мюзле? — спрашивает он, и я отрицательно мотаю головой. — Существует легенда, что однажды Барба-Николь Клико-Понсарден вытащила из своего корсажа проволоку длиной ровно пятьдесят два сантиметра, чтобы закупорить бутылку шампанского «Вдова Клико», и с тех пор именно столько составляет длина мюзле.

— Правда?

— Неа, обычно больше, ближе к шестидесяти. Но ходят слухи, что идеальные пятидесятидвухсантиметровые мюзле где-то всё-таки существуют. Ты вот бьёшь фужеры для шампанского, а я каждый раз разматываю эту проволоку, чтобы найти ту самую идеальную.

— Писатели «потерянного поколения» гордились бы нами, — усмехаюсь я.

Под шёпот пены он наливает шампанское в кружки.

— Телевизора, кстати, у меня тоже нет, — сообщаю я. — Так что ни Путина, ни курантов не будет.

Он достаёт телефон из кармана джинсов, выключает его и кладёт на стол.

— Попробуем на ощупь?

Чуть медлю, щурюсь с напускной подозрительностью, но тоже вытаскиваю телефон, выключаю и аккуратно кладу рядом.

Он с хитрой ухмылкой протягивает мне одну кружку и с глухим стуком касается второй. Улыбаюсь в ответ и делаю глоток. Взгляд падает вниз, и я начинаю хихикать. На его ногах — неожиданные ярко-фиолетовые носки в разноцветный ромбик. На моих — жёлтые с забавными осьминожками.

— Что? — спрашивает.

— Мне нравятся твои носки.

— А мне твои, — отзывается он, и я шевелю пальчиками.

Может, не из таких уж мы и разных миров. Может, зря я себя накручиваю. В конце концов, он понравился мне не из-за последней модели айфона и не из-за восхитительно острых скул, о которые так и хочется изрезать пальцы, а потому что с ним безопасно, легко и весело. Возможность поэстетствовать — всего лишь приятный бонус.

— Пойдём.

Снова проскальзываю мимо него, захожу в гостиную и включаю гирлянды. Он не сдерживается и присвистывает, и я довольно улыбаюсь, потому что это и правда вау.

У меня нет плазменного телевизора во всю стену, гарнитура мягкой мебели с позолоченными ножками и ковра, вручную сотканного персидскими девственницами, зато у меня есть они — мои растения. Мои травы. Стоят в разномастных горшках на полках, табуретках, заляпанных старой краской стремянках, мостятся в кадках по углам и свисают в сплетённых из верёвок кашпо с потолка. Пальмы в вёдрах, колючие кактусы в консервных банках, блестящие лианы — все укутаны паутиной маленьких ярких лампочек, превращающих комнату в стандартной панельке в сказочный зимний сад.

Складываю хаотично разбросанные по дивану книги в стопочку рядом, удобно усаживаюсь, поджав под себя ногу, и делаю ещё один глоток шампанского, наблюдая, как он рассматривает мои цветы.

— И сколько тебе понадобилось времени, чтобы создать такую оранжерею?

— Годы. Когда-то были только я и фикус. Он ещё живой, кстати, вон там стоит. А потом совершенно случайно на полке уценённых товаров в обычном супермаркете я увидела жухлую крассулу. И что-то мне стало так её жалко, что купила, принесла домой и выходила. Потом кто-то выставил в подъезд алоказию, а это смертный приговор, там ей слишком холодно и темно. Забрала себе. А потом ррраз! — Щёлкаю пальцами. — И вот я уже тащу домой все самые больные, сломанные и страшные растения — те, которые просто выкинут, если не я. А мне их жалко, они же живые! Кто-то кошек по помойкам собирает, а я вот цветы.

Он одобрительно кивает и садится рядом, развернувшись ко мне корпусом, и так он хорош на моём девичьем плюшевом диване горчичного цвета, что сердце тает.

— Это просто хобби? Или ты их, не знаю, продаёшь? Работаешь флористкой?

— Нет. Я работаю никем. Уволилась вчера.

Прислоняюсь щекой к спинке дивана и выдавливаю улыбку.

— Так прекрасно же! С чистой совестью можешь податься в цветочный бизнес. Очевидно, что ты любишь растения, помнишь все их названия и знаешь, как сделать их счастливыми. Ты явно горишь этим.

— Горят пока только гирлянды, — ухожу от ответа я. — И теперь это вроде как моя ёлка. Другой нет.

— А что с ёлками не так?

— Искусственные — это как… ммм… нюхать мандарины через противогаз. А настоящие…

— Тебе тоже жалко.

— Именно. И я понимаю, что их не вырубают в лесу, а специально выращивают на ёлочных фермах для продажи. Но как подумаю, что через пару недель — ну, или к Восьмому марта — они окажутся на мусорке, общипанные и никому не нужные, прямо сердце болит. Признавайся, у тебя дома есть ёлка?

— Нет, потому что у меня дома есть кот! — смеётся он. — Который требует закрепить в Конституции своё право ронять ёлку и жрать дождик.

— Какая милота! — вырывается у меня.

— Что именно? Превращение квартиры в руины во славу Сатаны?

— Нет, парни с котиками. Это сочетание всегда казалось мне очень привлекательным, — внезапно говорю более низким и томным голосом.

Это я что же, уже флиртую?

Он тоже прислоняется щекой к спинке дивана и смотрит на меня долгим изучающим взглядом, а в его тёмных глазах мне мерещатся черти.

По квартире этажом выше кто-то быстро и очень громко проносится — в кломпах, не иначе, — потом раздаётся истеричное женское «Вероника! Спать!», удар по батарее с характерной отдачей по всему стояку и капризное детское «Где Дед Мороооз?!».

— А вот это однозначно был священный ритуал во славу Сатаны, — устало качаю головой я. Соседей не выбирают, а жаль. — Терпеть не могу Новый год.

— Слишком суматошно, понимаю. Беготня, подарки, корпоративы. Переживания, будет ли снег в новогоднюю ночь.

— А потом двое суток у плиты и неделя яростного обжорства, пока всё не стухло.

— Вот это — потрясающе точное описание моего семейства, — смеётся он.

— Сочувствую, — улыбаюсь. — Надеюсь, тебе это хотя бы нравится. Я же в этом году отрицаю новогоднее застолье как социальный конструкт. Не хочу сутки проваляться в пищевой коме, поэтому у меня дома вообще нет еды, никакой. Даже угостить тебя нечем. Разве что найденной пылесосом конфеткой.

— Отнимать лакомство у ребёнка нехорошо. И я к тебе не есть пришёл.

Конечно, не есть. Просто дождаться такси, аскетично встретить Новый год и немного поболтать. Тогда почему, почему я отчётливо слышу подтекст в его словах? А ещё этот бархатистый баритон, от которого у меня по спине мурашки. Дурманящий древесный аромат, который приятно щекочет нос. И глубокий взгляд, которым он только что раздел меня, трахнул во всех позах и одел обратно.

Может, это всего лишь моя разыгравшаяся фантазия, но вот уши горят вполне реально.

— Хотя нет! — восклицаю я, вскакивая с дивана и путаясь в ногах. — У меня есть еда — ананас! Хочешь ананас? Ты хочешь ананас, ты просто обязан попробовать ананас так, как ем его я! Жди здесь, я скоро вернусь.

Залетаю на кухню, по пути захватив сумку из прихожей, и одним глотком допиваю оставшееся в кружке шампанское. Вытираю губы рукавом, наливаю ещё.

Я вот ни разу не монашка. Я взрослая женщина, которая осознаёт свою сексуальность и не стесняется её. Я не строю из себя недотрогу, не жду третьего свидания и не спешу через пять минут после знакомства узнать фамилию парня, чтобы потренироваться ей расписываться. Я привожу домой мужчин. Обычно, конечно, не таких красавчиков-интеллектуалов, как этот, но чем экзотика не повод для женской гордости?

Поднимаю руку и ныряю носом в подмышку, а потом лижу запястье и сосредоточенно его нюхаю, чтобы проверить свежесть дыхания. Никаких неприятных запахов вроде. Поколебавшись, стягиваю резинку с волос и приглаживаю их пальцами. Потом быстро режу Сонькин ананас, псевдохудожественно раскладываю его на тарелке и, ещё раз пробежавшись рукой по волосам, возвращаюсь в гостиную.

Он стоит у одной из полок и рассматривает корешки книг, которые в этой комнате не уступают в количестве растениям и регулярно соперничают с ними за моё внимание. Прохожу мимо, ставлю кружку и тарелку на широкий подоконник между горшками с кордилинами и пристраиваюсь рядом.

— Керуак у тебя даже в оригинале есть, — замечает он, развернувшись.

— Стащила его с полки для буккроссинга на вокзале, — признаюсь, вспомнив свой потрёпанный жизнью экземпляр «В дороге». — Битников-алкоголиков я тоже люблю, да. Ты читал?

Он подходит ко мне. В одной руке кружка с шампанским, другая в кармане джинсов, его лицо освещает лишь ночной город за окном и мерцающие огоньки гирлянд. Надо запретить законом быть таким красивым.

— Я люблю сумасшедших, — произносит, — таких, которые бешено хотят жить, бешено хотят говорить, бешено хотят спастись, которые хотят иметь всё сразу, которые никогда не зевают и никогда не говорят банальностей…

— …а всегда горят, горят, горят, — заканчиваю цитату я.

Он улыбается уголком губ и рассматривает меня внимательнее, чем книги.

— У тебя хороший вкус.

Пожимаю плечами, беру дольку ананаса, посыпаю её солью и чёрным перцем и протягиваю ему.

— Интересно, что скажешь насчёт этого вкуса.

— Ты ешь ананас с перцем? — удивляется он, с сомнением беря дольку из моих рук.

— А ещё огурцы с мёдом. Мои вкусы очень специфичны, — с улыбкой играю бровями я. — Но ты попробуй! Гастрономический оргазм!

Возможно, я спешу с использованием слова «оргазм», но его такая реклама убеждает, и он послушно откусывает. Ожидая вердикта, я пристально смотрю на его губы, ровные, пухлые, блестящие. Их тоже совершенно точно надо запретить законом. Немедленно!

— Ну как? — спрашиваю, с трудом отрывая взгляд.

Он морщится.

Я распахиваю глаза, смотрю испуганно, и лицо наверняка вытягивается, а он подмигивает мне и тут же начинает смеяться, замечая мою реакцию.

— Шучу! — говорит он и откусывает снова. — Это восторг!

Цокаю языком и смеюсь в ответ, легко толкнув его кулаком в плечо.

Божечки, какое это твёрдое плечо!

— Ещё будешь?

Мы съедаем по паре долек, слизывая сладкий ананасовый сок с пальцев и обмениваясь улыбками. Когда я наклоняюсь к тарелке за очередным кусочком, прядь моих волос приклеивается к липким губам, и он мгновенно протягивает руку, чтобы убрать её. Движение занимает ровно секунду, но я замираю, чувствуя, как горит полоса, прочерченная его мизинцем по моей щеке. Взгляды снова переплетаются, его глаза блестят, манят, огоньки света пляшут в них загадочные танцы и вдруг взрываются ослепительными вспышками.

За окном грохочет, и я вздрагиваю, когда фейерверк с характерным треском освещает комнату тысячей огней. С улицы слышатся радостные крики, а небо рассекает очередная яркая вспышка, потом ещё одна.

— Кажется, случилось, — говорю наконец я, понимая, что всё это происходит в действительности, а не в моей голове.

Он оттягивает рукав рубашки и смотрит на часы на запястье, вскинув бровь и согласно кивая:

— Ага, пять минут назад.

— На ощупь, значит?! — возмущённо восклицаю я, открыв рот.

— Ну прости, забыл про них, — говорит примирительно. — Отвлёкся на твоих осьминогов. С Новым годом, — добавляет, вставляя мне в ладонь кружку с шампанским.

Пьём до дна, подбадривая друг друга взглядами.

За окном продолжают взмывать в небо огни.

— Ммм! — вдруг вспоминаю я. — Пойдём скорее на балкон!

Веду его по тёмному коридору в спальню и, не включая свет, распахиваю дверь на длинный балкон с огромными окнами. Открываю одно из них и жадно втягиваю носом свежий морозный воздух. Он под мои сдержанные смешки путается головой в бельевых верёвках, получает по лбу прищепкой, но всё же встаёт рядом, выглядывает на улицу, и любопытство на его лице сменяется восхищением.

Да, вид у меня с балкона открывается прекрасный. Всего один квартал плотно застроенного спального района с тысячей светящихся окошек, а дальше — гладкие, тщательно укрытые снегом луга, кромка пушистого леса, монументальный мост через реку, яркое кольцо колеса обозрения в загородном клубе на горизонте. А сейчас вся эта эстетика провинциальной окраины озаряется непрерывной очередью разноцветных залпов фейерверков — везде, со всех сторон, почти в каждом дворе. Можно сколько угодно не любить Новый год, но этот вид бесспорно захватывающий.

Мы стоим так несколько долгих минут. Молчим, крутим головами, иногда показывая друг другу пальцами направление особо красивой вспышки света, потом другой.

— А ты загадал желание? — вдруг спрашиваю я. Совершенно спонтанно и забыв, что не люблю всю эту новогоднюю чушь. Но воздух будто пропитан волшебством, и я не могу сдержаться.

— Желание? — переспрашивает он с плохо скрываемой насмешкой.

— Говорят, новогодние желания всегда сбываются, — стою на своём я. — Нужно просто правильно их формулировать. Ну, вербализация, визуализация, вот это вот всё.

— Видимо, в школе я прогуливал эти уроки, — хмыкает он. — И по зельеварению тоже.

Закатываю глаза, он это замечает и смеётся.

— Ладно, а ты что загадала?