Глава 3

Я окончила университет с красным дипломом по специальности «реклама и связи с общественностью» и огромным желанием творить, продвигать, погрузиться в бегбедерщину. Однако провинциальный рекламный бизнес оказался не таким креативным и гламурным, как я себе представляла. Крошечные бюджеты, бесталанные дизайнеры, дурной вкус заказчиков и вечные негласные откаты — вот куда мне пришлось погружаться. Впрочем, даже эта незамысловатая реальность научила меня большему, чем четыре года унылой теории на бакалавриате. Несколько лет я регулярно меняла работу, упорно пробуя себя в новом, пока не поняла, что писать тексты у меня получается лучше всего. Устроилась копирайтером в компанию, занимающуюся email-маркетингом, и за годы отточила свои навыки письма так, что могла одним лишь хитросплетённым порядком слов в рассылке продать, например, снегоход бедуину, хотя ни разу в жизни не видела ни того, ни другого. Я была очень хорошим копирайтером, я знала это. Я наслаждалась словом, играла с ним, меняла смысловые акценты, выворачивая фразу наизнанку. А ещё я впитывала и осваивала всё, что попадалось под руку: новые подходы, событийный маркетинг, соцсети, блоги, кликбейты, реакции на тренды и хайпы.

И меня всё устраивало в моей работе до вчерашнего дня.

Мы с коллегами болтали на офисной кухне, уничтожая подаренный одним из заказчиков бочонок с красной икрой, делились планами на праздники и беспечно смеялись, когда Илья случайно озвучил размер своей зарплаты. Совершенно между делом, просто вставил для остроты рассказываемой им истории об их с женой ссоре. Никто не обратил внимания. Кроме меня. Потому что Илья занимал точно такую же должность, что и я. Мы выполняли абсолютно одинаковую работу. Только я ещё исправляла ошибки в его текстах, помогала разруливать конфликты с его клиентами и щедро делилась с ним идеями во время наших мозговых штурмов. Мне не было жалко, нет. Мне даже нравилась моя позиция наставницы. Я будто учила его всему, направляла, делилась опытом. Только вот почему-то на наших зарплатах это не отражалось. Вернее, отражалось очень причудливо: его была процентов на двадцать больше моей.

После обеда я прямым ходом направилась в кабинет директора и задала два вопроса: правда ли и почему. Лев Юрьевич копался в бумажках и очень желал от меня побыстрее отделаться. Он говорил, что Илья стажировался в Лондоне, работал в Москве, прямо сейчас получает степень MBA и вообще нравится клиентам. Я возразила, что по факту я всё равно работаю лучше, а всякие Лондоны и MBA для текстовика не важны. А потом храбро попросила повысить мне зарплату. На парочку хрустящих красных бумажек с Хабаровском, больше не нужно. Лев Юрьевич снисходительно улыбнулся в ответ и сказал, что я девочка и меня должен содержать муж, разговор окончен.

Этот мир не баба-френдли.

Я вышла из кабинета директора, чтобы вернуться туда через час с двумя листами бумаги. На одном были все мои пароли и краткая информация о состоянии текущих проектов. На другом — заявление на отпуск с последующим увольнением по собственному желанию. Учитывая, что на носу были новогодние праздники, я обеспечивала себе свободный от работы и почти полностью оплаченный январь. Лев Юрьевич устало закатывал глаза и говорил что-то про женские истерики, просил отдохнуть и одуматься. Но я не даю вторых шансов.

Без работы остаться я не боялась: у меня было красивое резюме и эффектное портфолио. Только вот впервые за много лет разорвав все связи с рекламным бизнесом, я вдруг засомневалась, что хочу туда возвращаться. Да, я привыкла в рекламу, умела в рекламу. Мозг постоянно придумывал тексты, пальцы вечно что-то строчили — то в телефонных заметках, то на полях блокнотов и книг. Но внезапно я больше не хотела заниматься тем, что умела лучше всего. И не имела ни малейшего представления, куда податься. Не знала, кем хочу быть.

— Я загадала узнать, кем я стану, когда вырасту, — отвечаю, рассматривая город за окном.

Он молчит немного, словно стараясь ухватить обрывки мыслей, крутящихся в моей голове, а потом говорит:

— Тогда я тоже загадываю узнать, кем ты станешь, когда вырастешь. И увидеть, как ты научишься ловить орехи ртом.

Улыбаюсь и тут же озадаченно хмурюсь: он же шутит, да? Иначе это слишком смелое заявление для человека, с которым мы познакомились меньше часа назад и не договаривались встречаться снова.

Поворачиваю голову, намереваясь найти ответ в выражении лица, только на уровне моих глаз оказываются его губы, и я непроизвольно впиваюсь в них взглядом.

Эти губы.

А что, если я прямо сейчас сделаю шаг вперёд и попробую их на вкус? Прикушу нижнюю, лизну крохотный шрам над верхней. Узнаю наконец, мягкая ли у него щетина.

Перевожу взгляд на глаза, опять возвращаюсь к губам, судорожно сглатываю.

Наверняка он хорошо целуется. Ведь плохо целоваться с такими губами было бы преступлением. Самым настоящим грехом.

Уголок его рта ползёт вверх, а я никак, никак не могу оторваться.

А потом совсем рядом что-то бухает, взрывается, слишком ярко и громко, и я вздрагиваю, вырываясь из оцепенения. Кто-то запустил фейерверк с пятачка прямо под окнами, и синий огненный шар кажется таким близким, что до него можно дотронуться рукой. Невероятно зрелищно, но очень не вовремя.

— И эти люди ещё жалуются, что денег нет, — недовольно ворчу я, тоскуя по упущенному моменту. — А потом двое суток из всех щелей фигачат фейерверки.

— Но красиво же, согласись, — с появившейся в голосе хрипотцой говорит он, и меня бросает в дрожь.

— Очень красиво, смотрела бы вечно, — бормочу в ответ, снова скользнув взглядом по его губам. Не уверена, что имею в виду фейерверки. — Но холодно, я схожу за куртками.

— Давай я схожу. Жди здесь, я скоро вернусь.

Оставшись на балконе одна, я обхватываю себя руками в попытках согреться и успокоиться и несколько раз очень, очень глубоко вдыхаю и выдыхаю. А потом улыбаюсь. Я не эксперт в любовных делах, но мне кажется, то, что происходит сейчас между нами, и называется химией. Взаимное притяжение на физиологическом, эмоциональном и даже интеллектуальном уровне, ядерная смесь звуков и запахов, шуток и желания делиться случайными фактами о себе в лучших традициях эффекта попутчика, недосказанности и двусмысленности. И всё это мне нравится.

Он возвращается мгновение спустя, на нём его куртка, в руке мой пуховик.

— Мы с твоим великом чуть не покалечили друг друга в потёмках.

— О боже, с ним всё в порядке? — хватаюсь за сердце.

— Интересные у тебя приоритеты.

— С великом я знакома ближе, — виновато улыбаюсь и пожимаю плечами.

Он, как галантный джентльмен, предлагает помочь мне надеть пуховик, расправляет его и по правилам этикета встаёт чуть правее, а я, едва удержавшись, чтобы не сделать книксен, отвожу руки. И только тут понимаю, что моя реплика про близкое знакомство вполне могла сойти за намёк.

И, кажется, сошла.

Потому что я слышу шелест пуховика, опускающегося на плетёное кресло сбоку, и меня тут же обнимают сзади, укрывают полами куртки, обхватывают руками и прижимают к себе.

От неожиданности вздрагиваю, замираю, напрягаюсь. Чувствую спиной тёплую твёрдую грудь. Сердце колотится, но я не могу понять, чьё именно. Держит крепко, но нежно и бережно, и я медленно расслабляю мышцы, отдаюсь этим объятиям.

Он утыкается носом мне в макушку и шумно втягивает воздух. А мне вдруг приходит в голову, что мои волосы, возможно, пропахли Сонькиными вишнёвыми сигаретами, пока я хвостиком ходила за ней не балкон, не желая прерывать важные женские беседы.

— Я пахну табаком, наверное, — тихо, почти шёпотом, говорю я.

— Ты очень хорошо пахнешь, — шепчет он в ответ.

Решаю не уточнять, чем именно, потому что он склоняет голову к моему плечу, прерывистая струйка горячего дыхания скользит по щеке, мочку уха легко царапает щетина, и это вдруг так волнующе, что я закрываю глаза. Он снова втягивает носом воздух где-то между прядей моих волос, и я медленно откидываю голову, позволяя ему коснуться щекой моей щеки, едва заметно дотронуться губами до тонкой кожи за ухом. Поток обжигающего дыхания, такой яркий на контрасте с морозным воздухом из окна. Очень робкий поцелуй в шею, и я непроизвольно вздрагиваю. Расценивает это как знак одобрения и целует снова, теперь увереннее. И ещё раз. Скользит губами по коже, обхватывает ими мочку уха, касается языком, брякает зубами по маленькой серёжке. Снова возвращается к шее и покрывает медленными поцелуями все напрягшиеся мышцы.

Это слишком чувственно. Слишком интимно. Слишком восхитительно для дрожащей от удовольствия меня, которая ещё даже не знает, есть ли привкус мёда на его губах. Поэтому я поднимаю голову и, не открывая глаз, тянусь к нему, упираюсь в колючий подбородок, судорожно вздыхаю, а потом нащупываю его тёплые, мягкие губы. На секунду мы замираем, словно боясь сделать этот шаг, а потом он осторожно обхватывает мою верхнюю губу, а я, послушно приоткрыв рот, подаюсь вперёд.

И это самый нежный и ласковый поцелуй на свете. Но его достаточно, чтобы почувствовать, как внизу живота завязывается замысловатый морской узел. Ещё один поцелуй, уже чуть увереннее, а потом по моей губе скользит осторожный язык, и я тут же отвечаю взаимностью.

Я была права: он чертовски хорошо целуется, пусть и без медового привкуса, зато с остро-сладким, перечно-ананасовым. И мне хочется пить эти поцелуи, поэтому на секунду отстраняюсь, чтобы повернуться к нему лицом и снова поймать ртом его губы, смять их своими, слизнуть последние крупицы чёрного перца, выдохнуть тихий стон.

Он опять закутывает меня в свою куртку, а я закидываю руки ему на плечи, жмусь всем телом, выгибаюсь, вытягиваюсь податливой струной, и наши языки двигаются так безумно, словно повторяют завязывающиеся внутри меня морские узлы. Фламандский, скорняжный, брам-шкотовый.

Чувствую его ладони на своей талии, тельняшка задирается, и ледяные подушечки пальцев сползают на обнажившуюся полоску кожи на пояснице. Вздрагиваю скорее от неожиданности, но мозг интерпретирует этот сигнал иначе и посылает волну крупной, заметной дрожи по всему телу.

Он отрывается от моих губ.

— Замёрзла? — шепчет, но я уже превратилась в кисель и даже глаз открыть не могу, лишь утыкаюсь носом ему в шею.

Я хочу ещё этих поцелуев, этих чудовищно прекрасных поцелуев.

Он снимает со своего плеча мою руку, ведёт в комнату и плотно закрывает балконную дверь. Толстый стеклопакет отрезает нас от шума улицы, кричащих людей, залпов фейерверков, слепящих огней, и в тёмной спальне мы остаёмся наедине со своими желаниями. И с кроватью.

Но я решаю дать ему последний шанс.

— У меня ноги не побриты, — говорю, ожидая увидеть на его лице всё что угодно, вот вообще всё.

А он только притягивает меня к себе и целует — быстро, рьяно, сочно.

— У меня тоже, — отвечает, на секунду оторвавшись от моих губ, и я…

Я стаскиваю куртку с его плеч, он помогает, скидывает её прямо на пол у балкона. Нащупываю край его футболки, ныряю под неё руками, крадусь пальцами по спине, исследую их кончиками твёрдые мышцы, прижимаюсь сильнее, а его ладони лежат на моей шее — там, где ещё пламенем горит кожа от недавних поцелуев.

Отстраняется, чтобы закинуть руку за спину и одним движением стянуть футболку и рубашку через голову. Я жадно рассматриваю его грудь в отблесках уличных огней — широкую, рельефную, с высушенными мышцами и тёмными бусинами сосков, к которым так и хочется прикоснуться, но вместо этого я подношу руку ко рту и прикусываю костяшки пальцев. А в голове снова появляется противно зудящая мысль, что он слишком хорош для меня.

Но он тут же сладко меня целует — так, что мгновенно уношусь в космос. А потом я покорно поднимаю руки, позволяя ему стащить с меня тельняшку. Под ней простенький трикотажный спортивный лифчик, соски нахально торчат, и ему хватает храбрости провести по ним подушечками больших пальцев, и вот я сама шагаю вперёд, сама буквально вкладываю грудь в его ладони, впечатываюсь губами в его ключицу, задыхаюсь от его запаха.

Снова раунд поцелуев — жарких и ненасытных, но теперь к ним прибавляются осмелевшие пальцы, кружащие по обнажённой коже, путающиеся в волосах, сжимающие плечи, спускающиеся к бёдрам. Решаюсь на свой храбрый шаг и тянусь к пряжке его ремня, одновременно прикусывая его нижнюю губу, но он вдруг накрывает мои руки своими.

— Подожди, — хрипит, чуть отпрянув.

Я замираю, распахиваю глаза.

Пугаюсь жуткой догадки: распробовал, не понравилась, всё-таки передумал.

Он тяжело дышит, опустив голову. Потом смотрит мне в лицо, растерянно и сконфуженно.

— У меня нет резинки.

Таращусь на него несколько секунд, борясь с желанием попенять ему за нагнанный на меня ужас из-за такой ерунды.

— Жди здесь, я скоро вернусь, — говорю.

Иду на кухню, достаю из сумки косметичку и, нащупывая ладонями холодные стены тёмного коридора, возвращаюсь в спальню. Он сидит на кровати, расставив ноги и упершись локтями в колени. Поднимает на меня глаза. Торопливо роюсь в таблеточных блистерах и упаковках пластыря, нахожу презерватив, протягиваю ему, а он с явным облегчением улыбается в ответ. И тут же тянет меня к себе.

— Ты уверена? — шепчет, сжимая ладонью ягодицу и целуя в живот.

Пробегаю пальцами по его волосам и улыбаюсь. Это правильно и неожиданно как-то даже трогательно, что ли: получить моё устное согласие, хотя невербально я уже, кажется, сотню раз сказала ему «да». Прикусываю губу, наблюдая, как его медленные распаляющие поцелуи добираются до моего солнечного сплетения, но он отрывается и находит мои глаза.

— Уверена, — выдыхаю я.

Однажды я надела каблуки и топ на тонких бретелях, приехала в бар, выцепила глазами самого симпатичного из компании парней и улыбнулась ему. Мы выпили по коктейлю, немного пофлиртовали, а потом я, мысленно попросив благословения у Саги Норен[3], предложила ему поехать ко мне и заняться сексом. Он ушёл через пару часов, оставив визитку с просьбой позвонить, если вдруг мне захочется повторить. Я кивнула и, закрыв за ним дверь, отправила карточку в пакет с макулатурой.

Мне было двадцать пять. И я впервые провела ночь с мужчиной ради того, чтобы получить удовольствие, а не чтобы кому-то его доставить. Не чтобы снова убедиться в точности мерзкого выражения «Легче дать, чем объяснить, почему нет». Не чтобы долго смотреть в потолок после и думать, что я фригидная.

И мне понравилось. Даже несмотря на то что я и не испытала оргазм. Ни в этот раз, ни в следующие, когда оказывалась в постели с другими мужчинами. Отсутствие оргазма не делало меня ненормальной или нездоровой, я это точно уяснила, перелопатив кучу книг экспертов в области полового воспитания и даже посетив пару лекций в центре сексуального образования в Москве. Мне нужно было время, чтобы изучить саму себя, понять, что и как мне нравится, раскрыться сексуально. И я экспериментировала, втайне надеясь, что вот в этот раз получится.

В этот раз снова не получается.

Нет, он делает всё правильно: не хватает меня за горло, не наматывает мои волосы на кулак, не лупит по заднице и не пытается кончить в гортань. Наоборот, очень старается, не торопится, трогает меня в нужных местах, гладит то страстно, то нежно, а целует так, что буквально крышу сносит, и пару раз мне даже кажется, что вот-вот. Но чуда не происходит. Процесс приятен, касаться его тела — так вообще неземное удовольствие, только без финального аккорда, без стучащего в ушах сердца, без сводящих судорогой ног остаётся внезапно острое чувство незавершённости.

Будто именно сегодня и именно с ним всё должно было быть по-другому.

Я привычно постонала в нужный момент, выдала тренированную годами имитацию оргазма, не придраться, а теперь он лежит на соседней подушке, ладонь на ходящей ходуном груди, взгляд устремлён в потолок. Абсолютно голый, кожа блестит капельками выступившего пота. Я же натягиваю на себя край одеяла, чтобы прикрыть наготу.

И мы молчим.

— В душ? — наконец хриплым голосом прерывает он тишину и смотрит на меня.

Это похоже на приглашение пойти вместе, но нет, я такое не практикую.

— Иди, конечно, — говорю. — Я сразу после тебя. Чистые полотенца в нижнем ящике комода, бери любое.

Указываю пальцем в тёмный угол комнаты и привстаю на локтях, наблюдая, как он медленно поднимается с кровати. Достаёт полотенце, а я пялюсь на его зад, очень красивый, маленький, крепкий зад. Идёт в коридор, щёлкает выключателем, скрывается в ванной, и я снова падаю на подушку, натягивая одеяло до подбородка.

Почему-то очень хочется, чтобы это было чем-то большим, чем просто секс на одну ночь.

Но не станет, конечно. Потому что где он и где я?

У меня вместо острых коленок кругляши, отчаянно напоминающие на фотографиях лица младенцев. Вместо притягательного плоского животика — горизонтальная полоса, морщина на пузе, блин. А ещё я ношу высокие бабушкины труселя и крайне нерегулярно брею ноги, потому что зимой так теплее. Не понимаю, чем могла привлечь его. Не понимаю, почему он не остановился, когда я разделась. Почему целовал, почему трогал, почему прижимал к себе.

С протяжным стоном, знаменующим начало приступа самобичевания, я сворачиваюсь под одеялом в клубок, обхватываю себя руками, гоняю в голове дурацкие мысли. Нездоровая привычка, от которой, как мне казалось, я давно избавилась.

Слышу, как он выходит из ванной, приподнимаю голову, смотрю на него: бёдра обёрнуты полотенцем, на животе можно бельё стирать, взгляд исподлобья, задумчивый, сосредоточенный. Я сажусь на кровати, но не могу пойти в душ нагишом, не могу позволить ему смотреть на меня, поэтому ищу края одеяла и пытаюсь завернуться в него. Оно плотное и тяжёлое, и мои действия уже превращаются в неравную борьбу, когда вижу, что он, заметив мои потуги, подхватывает с пола свои джинсы и тактично отворачивается. С опаской глядя на его спину, я выскальзываю из-под одеяла и, шлёпая босыми ногами по полу, несусь в ванную.

Ныряя под горячие струи воды, думаю, что было бы очень удобно, если бы он ушёл. Вот прямо сейчас, пока я моюсь. Никаких разговоров, никаких лживых «Было классно» и бестолковых «Я тебе позвоню», никаких вымученных прощальных поцелуев. Просто бы оделся и ушёл. Эта идея настолько захватывает меня, что, выскочив из душа, я даже чищу зубы, по привычке напевая себе под нос китайскую песенку про море. Исключительно для того, чтобы дать ему ещё пару минут на сборы. Снимаю с крючка домашние штаны и футболку, одеваюсь и выхожу.

В спальне его нет, влажное полотенце аккуратно висит на ручке комода. Но я не успеваю проникнуться странным смешанным чувством радости и разочарования, потому что мы сталкиваемся в дверях гостиной. Он тянется к моим губам, но замирает в паре сантиметров от них, словно его что-то останавливает. Пристально смотрит мне в глаза, пробирается под кожу, и я делаю шаг назад. Он полностью одет, куртка зажата под мышкой, в руках светится телефон, по лицу прыгают огоньки гирлянд.

— Мне нужно идти, — говорит с легчайшей ноткой сомнения, и я киваю.

— Семейные традиции сами себя не соблюдут.

Включаю свет в прихожей, отпираю дверь и прижимаюсь к стене, скрестив руки на груди и наблюдая, как он накидывает куртку, всовывает ноги в ботинки.

А ещё очень злюсь — на саму себя, потому что уже не хочу, чтобы он уходил.

Он выпрямляется и смотрит на меня, брови сведены к переносице, на лбу глубокие продольные морщины.

— Ну пока, — говорит. — Спасибо, что не оставила на улице в новогоднюю ночь.

— У тебя приятель в соседнем подъезде живёт. — Выуживаю из-под вороха одежды на велосипеде шарф и отдаю ему. — Ты бы не остался на улице.

Грубо и некрасиво, но надо скорее покончить с этим. Резать к чёртовой матери, не дожидаясь перитонитов. А он лишь ухмыляется и легонько касается губами уголка моих губ. Я не шевелюсь, и он наклоняется снова и целует уже по-настоящему, дольше, чем следовало бы. Чувствую, как внизу живота тут же завязывается тугой морской узел. Да что же ты со мной делаешь этими своими сраными поцелуями?!

Отрывается, ещё раз заглядывает в глаза и выходит из квартиры.

Обычно я стою в дверях, пока мои гости ждут лифт, поддерживаю непринуждённую прощальную беседу, машу рукой, вежливо улыбаюсь и только потом закрываю входную дверь.

Сейчас я захлопываю её мгновенно.