Глава 4

Я никогда не хотела жить в этой квартире. Я даже боялась её. Сомневалась, присматривалась, долго не могла решиться, пока не поняла, что демоны живут не в стенах панельной двушки на окраине спального района, а в моей голове. Можно вечно убегать и прятаться, а можно сделать это место своим домом и полюбить его.

Сначала я выбросила все вещи — одежду, посуду, стопки ветхого постельного белья, настенные часы, чеканки, коробку с коллекцией погон и мешок криминальных детективов в мягкой обложке. Разрезала ковёр, разломала диван, разобрала советскую стенку на дощечки и отнесла к контейнерам. Потом до последнего кусочка соскребла обои со стен, отодрала от пола линолеум, сняла все двери. В квартире появилось эхо, а меня захватил процесс.

Днём я была примерной офисной девочкой, сидящей за компьютером, а по ночам красила потолок и выкладывала плиткой ванную, чтобы потом на пару-тройку часов провалиться в сон на надувном матрасе в комнате, а назавтра продолжить в том же режиме. Я хотела сделать ремонт самостоятельно не только потому, что в моём распоряжении были прямые руки и маленький бюджет, но и потому что мне казалось, что именно так правильно. Именно так и только так я смогу сделать эту квартиру своей.

Матвей помог с электрикой, которая совершенно не входила в спектр моих интересов, и с перфоратором, совладать с которым у меня не хватало физических сил. Сонька помогала морально, а ещё варила макароны на одноконфорочной электрической плитке мне на ужин и позволяла пользоваться своей стиральной машиной.

Я жила ремонтом около года. Ломала и строила заново — всё будто в состоянии аффекта. Потом немного успокоилась, стала копить на добротную мебель, долго выбирала хорошую технику и правильный матрас, разбавила кухонную утварь из «Икеи» красивыми кружками от местных гончаров, отложила денег и наконец-то съездила в отпуск. Мне нравилось, во что превратился мой дом пять лет спустя. Он больше не напоминал о прошлом, казался простым и уютным — белые стены и полы тёплого оттенка карамели, минимум мебели, максимум света, уйма книг и цветов. Мне было хорошо дома. Я любила свой дом. Осталось научиться любить себя — не от случая к случаю, а на постоянной основе.

С этими мыслями я и просыпаюсь первого января. Остаток ночи я провела на диване, допивая шампанское и отправляя Соньке смайлики в ответ на её селфи с уличных гуляний. Там и уснула, укутавшись пледом: в разорённую постель возвращаться не хотелось.

Тело ломит, голова гудит, и я ещё какое-то время лежу безвольным кабачком, постанывая от досады, что традиционная новая жизнь с первого января начинается как-то уж совсем по-старчески. Мысли про любить себя сменяются мыслями о том, как меня любили вчера ночью, и я чувствую партизанский отряд мурашек, пробежавший от коленок к затылку.

Ну уж нет, нечего мусолить. Было да прошло, проехали.

Встаю, выключаю гирлянды, уверенным шагом иду в холодный душ, вылетаю из него через десять секунд и отправляюсь варить кофе. Заняться делами и забыться — такой у меня на сегодня план.

День проходит за уютной домашней вознёй. Меняю постельное бельё, проветриваю, поливаю цветы, мою посуду, чищу робот-пылесос и возвращаю его заряжаться на базу. Разбираю ворох одежды на велосипеде в коридоре: у меня есть шкаф, конечно, но велик всегда так манит, что я не могу удержаться. Решаю помыть холодильник, раз уж он пустой. Заодно и духовку, только тут я надеваю резиновые перчатки и беру самое ядрёное чистящее средство, чтобы перестать трогать себя за шею — там, куда он целовал меня ночью.

Но заняв руки монотонной работой, я невольно освобождаю голову, и изгнанные мысли табуном диких мустангов прискакивают обратно. Затыкаю их наушниками с недослушанным накануне подкастом и принимаюсь мыть пол.

Чуть позже обедаю двумя чашками кофе и остатками ананаса. Сонька снова зовёт в гости, но на этот раз я отказываюсь, ссылаюсь на усталость и непреодолимое желание побыть дома. Конечно, я ей всё расскажу: и про маньяка, и про мимокрокодила. Но потом. Воспоминаниям нужно утратить краски.

Листаю сообщения с дурацкими поздравлениями в стихах от бывших коллег и однокурсников. С некоторыми мы не общаемся годами, но они регулярно подхватывают эту праздничную хворь и чувствуют потребность передать бациллы как можно большему количеству людей, словно от этого зависит их благополучие в новом году: здоровье крепче будет, миллионы заработаются, дитачки нарождаются. Злюсь, закрываю все мессенджеры и иду гуглить, как в домашних условиях вырастить ананас из верхушки. Цветочные хлопоты меня всегда успокаивают — так, что даже перестаю обращать внимание на концерт в квартире этажом выше, где Вероника уже в третий раз поёт «В лесу родилась ёлочка» и нечеловеческим голосом призывает Деда Мороза.

Ближе к вечеру вспоминаю, что планировала себя сегодня любить, набираю горячую ванну и ложусь туда с книжкой. Долго пускаю пузыри, пока вода не остывает, а кончики пальцев не скукоживаются, и тогда дочиста соскребаю с себя прошедшую ночь жёсткой мочалкой из кактусового волокна, мою волосы и тру пятки. В купальной агонии хватаюсь за бритву и основательно удаляю всю нежелательную растительность с тела ниже ресниц, не преминув возможностью картинно закатить глаза: вчера надо было это делать, до того как сиганула в кровать с мужиком, а не сейчас кулаками махать. Намывшись до скрипа, растапливаю в ладонях немного кокосового масла и тщательно себя им растираю до самых кончиков пальцев.

Залезаю в пижаму, собираю волосы в узел, хватаю книжку и только собираюсь покинуть свой импровизированный спа-салон, как стиральная машинка, до этого меланхолично полоскавшая полотенца, начинает истошно греметь и почти подпрыгивать. В ужасе нажимаю на все кнопки сразу, выдёргиваю вилку из розетки и устало вздыхаю. В своё время я сэкономила на покупке стиралки, предпочтя потратить деньги на долгий майский выходной в Суздале с его деревянным зодчеством, ремесленническими ярмарками и медовухой. Купила подержанную с рук, и с тех пор она регулярно радовала меня своими закидонами. Но можно было хотя бы не сегодня, а?

Откладываю книжку и начинаю всю эту катавасию со спуском воды через сливной фильтр, тазиками, лужами и горой тряпок. Ненавижу! А когда спустя полчаса активной возни машинка решает по-прежнему не включаться — вдвойне ненавижу! Ну очень вовремя, прямо накануне моего официального статуса безработной.

Где-то в этот момент раздаётся звонок в домофон, я даже вздрагиваю и шиплю ругательство себе под нос. Я откровенно осуждаю непрошеных гостей, не умеющих пользоваться телефоном в двадцать первом веке, и крайне редко открываю дверь, если никого не жду. Быстро проверяю сообщения от Соньки на предмет внезапного «Щас зайду», но никаких пропущенных предупреждений не обнаруживаю, а домофонная трель смолкает. Уныло вытираю последние лужи на кафеле, когда через пару минут раздаётся ещё один звонок, теперь уже в дверь.

А вдруг… а вдруг это соседи, которых я тут под шумок затопила, пришли ругаться и требовать миллионы на ремонт? Вряд ли бы они, конечно, сначала спустились на улицу, чтобы вежливо позвонить в домофон, но любопытство берёт своё, и я на цыпочках крадусь в прихожую, заглядываю в глазок… и тут же резко отскакиваю. Меня будто окатывает невидимой волной, а сердце с бешеной скоростью начинает гнать кровь по венам.

За дверью красная куртка. И я точно знаю, кому она принадлежит.

В голове куча вопросов. Зачем пришёл? Что ему нужно? Что-то оставил? Потерял? Забыл? Открыть? Вызвать полицию? Притвориться, что меня нет дома? Сказать, что меня нет дома?

С усилием останавливаю приступ детсадовской паники и глубоко вдыхаю.

Соберись. Открой. Узнай, зачем пришёл. Потом будешь делать выводы.

С неожиданно пронзительным скрежетом отпираю замок и медленно отворяю дверь на треть. Смотрю на него настороженно. В одной руке пара крафтовых бумажных пакетов, в другой — какие-то еловые ветки. По-прежнему красивый, как греческий бог.

— Уж думал, ты не откроешь.

Прищуриваюсь, сверлю его взглядом, молчу.

— Я принёс тебе еды, — говорит, поднимая пакеты выше. — Фигня эта твоя новогодняя голодовка. Тут всякое домашнее праздничное, а ещё мандарины и даже мой сладкий подарок, от сердца отрываю.

Несмело улыбается, но я усердно сохраняю непроницаемое выражение лица, и он снова становится серьёзным и будто даже нервничает.

— И ещё ёлок принёс, — помахивает ветками. — Я их не покупал и не ломал, честно. Ехал мимо бывшего ёлочного базара, а они там валяются на снегу. Остановился и подобрал несколько — всё, как ты любишь.

По-прежнему молчу, выжигая взглядом дыру на его переносице, и он пару секунд неловко топчется на месте, а потом громко и с досадой выдыхает:

— Так и знал, что выйдет пиздец крипово! Да, надо было позвонить, но я, идиота кусок, не взял твой номер. Я не вламывался в подъезд, клянусь, зашёл с соседями. Не хотел тебя напугать. Да, надо было предупредить! Знал бы я только, как! Камешки до твоих окон не долетают.

И тут я понимаю, что я ему… я ему тоже понравилась.

Чуть больше, чем обычно нравится женщина, с которой ты проводишь одну ночь. Больше настолько, что ты возвращаешься к ней на следующей день с гостинцами и цветами — ну ладно, с ёлками, потому что она немного с придурью. Больше настолько, что ты, весь такой из себя красавчик, стоишь перед её дверью и явно волнуешься, наполняешь спёртый воздух лестничной клетки сладким древесным ароматом и нервозностью.

Славный такой.

Я всё ещё молчу, но теперь старательно сдерживаю улыбку, а он с лёгкостью считывает изменения на моём лице. Засовывает ветки под мышку и протягивает мне руку.

— Пётр. Кусок идиота.

— Ася, — пожимаю его ладонь.

— Это было очень позорно? — смущённо кривится он.

— Ага. Но пока мне всё нравится.

Быстрый обмен красноречивыми взглядами, и я открываю дверь полностью.

— Ты что-то там говорил про сладкий подарок, поэтому так и быть, заходи.

Он улыбается с явным облегчением, вручает мне еловый веник и проходит в квартиру. Включаю свет, делаю пару шагов вглубь и откровенно любуюсь им, пока он ставит пакеты на пол, разувается, снимает куртку и броском отправляет её на руль велосипеда. А потом громко смеюсь: на нём прекрасный в своём уродстве новогодний свитер с оленем Рудольфом, вместо носа — помпон, кругом вышитые снежинки.

— Ну! — с театральной гордостью он указывает на себя руками. — Племяха подарила. Я не стал снимать, прям чувствовал, что ты заценишь.

— Идеально уродливый! — веселюсь я.

— Ты тоже, смотрю, принарядилась.

Я опускаю взгляд и захожусь в новом приступе смеха.

Моя традиционная зимняя пижама была со мной так давно, что я уже перестала обращать внимание, что с ней что-то не так. Кигуруми, объёмный комбинезон с капюшоном и молнией от подбородка до самого низа. Произведение искусства наркоманской китайской промышленности: невозможно понять, кто это — мышь, енот или сурикат. Но пижама настолько нежная, плюшевая и удобная, что расстаться с ней не было сил. Единственный минус — это ночные походы в туалет: разобраться с молнией спросонья было моим личным воплощением ада.

— А там у тебя что? — Пётр кивает в сторону открытой двери в ванную, через которую отлично просматриваются последствия недавнего светопреставления.

— Машинка наконец-то сломалась окончательно.

Он деловито отодвигает меня и, сверкнув пятками в ярких полосатых носках, идёт в самый эпицентр побоища, чтобы осмотреть моего противника.

— Не включается?

— Неа.

— Отвёртка есть?

Киваю, иду на кухню, где хранится мой ящик с инструментами, заодно кладу еловые ветки на стол привыкать к комнатной температуре после мороза и быстро возвращаюсь. А потом ненадолго выпадаю из реальности, потому что термины «шток», «крыльчатка» и «насос» меня совершенно не интересуют, зато очень приятно наблюдать, как двигаются его длинные пальцы с острыми костяшками, как падает на лоб непослушная прядь волос, как напрягаются широкие плечи, как он хмурится, как задумчиво чешет щетину, как…

— …что сейчас, — он смотрит на часы, а я моргаю и наконец-то возвращаюсь в действительность, — я вряд ли смогу его где-то купить. Ты проживёшь без стирки эту ночь?

Не представляю, о чём он говорит, но если все мастера по ремонту выглядели бы вот так, я бы точно каждый день у себя что-нибудь ломала.

— Двенадцать двадцать пять, — докладываю я.

— Отлично. И это?..

— Код от моего домофона.

Да, знаю: мы буквально едва познакомились, а я уже даю ему ключи от своей неприступной башни. Как глупо, учитывая, что ещё недавно я хотела, чтобы он просто ушёл. Или не хотела. Или… не знаю, но сейчас он стоит так близко, что единственное, чего хочется, — это прикоснуться к нему, а не решать сложные логические задачи. Вот он улыбается уголком губ, и этого достаточно, чтобы среди тёмной щетины я могла увидеть ямочку.

— Данные сохранены, — говорит мягко. — Есть хочешь?

— Умираю от голода, — признаюсь я, и живот согласно урчит.

— Так и думал. Пойдём.

Берёт меня за руку и ведёт на кухню, по пути подхватывая пакеты. Сам включает подсветку на вытяжке, а я усаживаюсь на стул, поджав под себя ногу, и наблюдаю, как он раскладывает на столе мандарины и конфеты.

— Ну? Зачем пришёл? — спрашиваю.

— Во-первых, — отвечает, ставя передо мной пластиковый контейнер, — покормить тебя. Не знаю, что ты любишь, поэтому тут всего понемногу.

Внутри пища богов: ломтики огурцов и сладкого перца, горсть помидорок черри, пара золотистых печёных картофелин, рулетики с красной рыбой, россыпь оливок, тарталетки с икрой и несколько кусочков сыра и копчёной индейки.

— Кто готовил?

— Сестра.

— И как сестра отреагировала на то, что ты ушёл из дома с судочком?

— Была б её воля, ушёл бы с тремя. У них еды на маленькую израильскую армию, ты сама вчера всё очень живо описала.

Я отправляю в рот оливку — маринованную по-настоящему, а не кислятину из магазинной консервной банки — и жестом приглашаю присоединиться.

— Не, ты ешь, я сыт.

По-хозяйски распахивает холодильник, хмыкает, рассматривая его сверкающую пустоту, а потом начинает сгружать туда еду из пакета: яйца, йогурты, творожные сырки, хлеб, овощи, зелень, какие-то экзотические фрукты. Я молча слежу за этим действом, но на упаковках с сыром и мясной нарезкой не выдерживаю и говорю:

— Ты знаешь, я вегетарианка.

Пётр замирает, растерянно переводя взгляд с меня на холодильник, потом на контейнер передо мной, потом опять на меня, и я подмигиваю.

— Шучу.

И ехидно улыбаюсь.

А вот нечего было кривить морду, когда ел мой ананас с перцем! Один — один!

Он понятливо качает головой, соглашаясь, по всей видимости, что наш счёт сравнялся, и убирает оставшиеся продукты в холодильник.

— Но это всё лишнее, правда, — говорю, выуживая из контейнера ломтик сыра. — Если только ты не планируешь остаться у меня жить.

Пётр улыбается как-то слишком загадочно и достаёт из пакета две бутылки вина — красное и белое. Смотрит на меня вопросительно, а я тыкаю пальцем в красное, подсказываю, где взять штопор, и хрущу сладким перцем, пока он вытаскивает пробку. Берёт из шкафа кружки, те же самые, что и вчера — глиняную и покрытую голубой глазурью, — и разливает вино.

— А во-вторых? — спрашиваю, когда мы глухо чокаемся и делаем по глотку.

— Во-вторых, пролить свет на твоё царство тьмы.

И с этими словами он вынимает из пакета лампочку, встаёт посреди кухни, задирает руки и начинает вкручивать её в люстру. Вот так просто: без табуретки и нытья «нужно не забыть сходить в магазин, выбрать, купить, сделать», которым я занималась уже пару месяцев. Сколько времени он провёл на кухне за вчерашнюю ночь? Минуты две в общей сложности? И успел заметить и перегоревшую лампочку, и даже цоколь рассмотреть? Электрик-интеллектуал, блин! А контрольным выстрелом — задравшийся свитер, открывший моему взору вид на выраженные косые мышцы живота и чёрную дорожку волос от пупка. Божечки.

— Вот это точно было необязательно, — с трудом выдавливаю из себя, когда Пётр щёлкает выключателем, чтобы проверить, всё ли работает, но снова погружает кухню в интимный полумрак.

— Я знаю.

— Это не так сложно, как стиральная машинка, я бы точно справилась сама.

— Я знаю.

— Я пытаюсь сказать тебе спасибо.

— Я знаю, — усмехается. — Жуй давай.

Да как тут жевать, когда пришёл, увидел, починил, но я всё-таки закидываю в рот помидорку.

— В-третьих, — продолжает он, — взять номер твоего телефона.

Быстро дожёвываю, пряча довольную улыбку, называю цифры, и он тут же вбивает их в мобильник. Слышу, как из недр квартиры доносится звук входящего сообщения на моём телефоне.

— Что отправил? — спрашиваю.

— Смайлик.

— Дай угадаю! Поцелуйчик? Сердечко? Баклажааан?

Пётр тихо смеётся, берёт свою кружку и опирается поясницей о столешницу кухонного гарнитура у противоположной от меня стены.

— Потом посмотришь.

Такой большой, ладный, расслабленный, что я тут же съедаю его глазами, не подавившись, но на деле лишь пожимаю плечами и основательно принимаюсь за огурцы — слишком хрустящие и сладкие для середины зимы, даже мёд не нужен, хотя у меня и припасена в шкафу баночка с пасеки Сонькиных родителей.

— А зачем тебе мой номер телефона?

— Сколько вопросов. Ну, мы же толком не обсудили творчество американских писателей двадцатого века, хотя собирались. А там, может, и до Викторианской эпохи доберёмся.

— Э, нет, не люблю Диккенса и всех этих Бронте, — мотаю головой. — Зато обожаю Оскара Уайльда! Столько красоты и поэтики! Даже чтение протоколов его судебных заседаний[4] — отдельный вид удовольствия, смесь восторга и боли.

— Ты читала протоколы его судебных заседаний? — с явным удивлением спрашивает Пётр. — Серьёзно?

— Ну да. Нашла в архивах на сайте какой-то американской юридической школы, обложилась словарями и целый день наслаждалась, будто это ещё одна пьеса Уайльда. Столько остроумия, мелких и колких замечаний, кокетства с публикой. Ну и отчаяния ещё, конечно. Осталась под большим впечатлением. Но это неважно, лучше скажи, что там в-четвёртых?

— Какая ты нетерпеливая, — улыбается он.

— Мне нравится эта игра. Сколько всего пунктов?

— Ещё парочка.

— Ладно. Ну так что там в-четвёртых?

— В-четвёртых, — он делает глоток вина, — я пришёл сказать, что ты офигенно целуешься.

Я смолкаю и как-то совершенно глупо открываю рот от неожиданной смены темы. Но Пётр не даёт мне опомниться и добавляет тихо, мягко и с хрипотцой в голосе:

— А в-пятых, узнать, как звучит твой оргазм.

Ух! Отбрасываю недоеденный ломтик огурца в контейнер и непроизвольно выпрямляюсь, упираюсь лопатками в спинку стула. Голова резко кружится, и я вытаскиваю из-под себя ногу, с опаской ставлю её на пол. Кажется, ещё и уши начинают гореть.

— Если ты, конечно, не против.

И смотрит, чёрт его дери, смотрит своими тёмными глазищами.

Против? Как можно быть против, когда широкоплечий красавчик с ямочкой на щеке стоит тут такой весь из себя и собирается меня соблазнять? Да я буквально вижу, как мои акции на бирже не самых привлекательных старых дев взлетают до небес!

А ещё — стыдно. За то, что отнеслась к нему, как ко всем остальным, хотя подспудно понимала, что зря я так, он другой, лучше. За то, что решила, будто он проглотит мой дешёвый трюк с искусственным стоном, а потом мы притворимся, что всё в порядке. И перед собой стыдно — за то, что вновь окрестила себя непривлекательной старой девой.

— Не поверил, значит? — поджимаю губы.

— Ни капли. Но почувствовал себя эгоистом и теперь хочу загладить вину.

— Ой, нет, ты ни в чём не виноват, мне понравилось! — выпаливаю поспешно и тут же ощущаю, что теперь горят не только уши, горю я вся.

— Настолько, что ты сразу побежала чистить зубы?

Так вот почему он отшатнулся от меня, как от прокажённой, когда хотел поцеловать вчера после душа. Всего лишь мятное амбре, а не всякие глупости, которые я себе напридумывала.

— Не поэтому, — улыбаюсь примирительно.

— И заклинания в ванной нашёптывала не поэтому?

— Какие заклинания? А, эти: ши шан джиу?.. — напеваю кривенько, и он смеётся. — Это китайская песенка про море, я выучила её в универе на пьянке со студентами из Китая. Нормальные люди после алкогольных возлияний ничего не помнят, а у меня вот въелась в подкорку тарабарщина про море. Хотя это мне сказали, что про море, а на самом деле, может, про лапшу или пельмешки.

— Да ты просто кладезь рандомных знаний.

— Будешь хорошо себя вести, научу надувать пузыри при помощи полотенца и средства для мытья посуды.

— Не заговаривай мне зубы.

Пётр делает пару быстрых, резких движений и вот уже сидит на стуле напротив меня — предельно близко, мои бёдра зажаты между его ног. Непроизвольно тянусь рукой к его коленке, торчащей из прорези на джинсах, втайне надеясь, что во внезапной суматохе этот жест останется незамеченным, но Пётр перехватывает мою руку и накрывает своей.

— Я и не собиралась. Но тут такое дело…

— Расскажи.

Он рисует большим пальцем сложные узоры на моей ладони, а я не хочу осаждать его желание доставить мне удовольствие. Не хочу признаваться, что раньше это ни у кого не получалось. Зато хочу попробовать ещё раз, пусть и снова не получится. Я просто хочу его.

— Тебе придётся очень постараться.

Не знаю, понимает ли он этот намёк, но смотрит в глаза внимательно. Берёт вторую руку в свою, скользит по коже подушечками пальцев, и эта незамысловатая ласка опять кажется мне слишком интимной и чувственной, слишком неожиданной там, где обычно говорят «Раздевайся и марш в постель».

— Один парень как-то вычитал в книжке, — тихо произносит он, — что тело женщины — скрипка, и надо быть прекрасным музыкантом, чтобы заставить его звучать.

— И звали этого парня Холден Колфилд.

— Сейчас ты мне расскажешь, как в семнадцать лет решила выучить английский, потому что была недовольна переводом Риты Райт-Ковалёвой?

— В шестнадцать, — поправляю я и пытаюсь улыбнуться, но не выходит, отвлекают его пальцы, ныряющие под манжеты кигуруми и пересчитывающие венки на моих запястьях.

И это…

Слишком…

— Перевод блистательный, — выдыхаю, переходя на полушёпот, — но действительно очень мягкий.

— Мягкий, — повторяет он, и я заворожённо наблюдаю, как его зрачки медленно сливаются с радужкой. — И не понять, что именно раззадорило Чепмена, Хинкли и Бардо[5].

— Зато благодаря Райт-Ковалёвой в русском языке прижилось слово «трахаться».

— Хорошее слово.

Вот уж не думала, что от разговоров о Сэлинджере по спине побегут мурашки. Или это от тихого баритона, мягким бархатом стелящегося по кухне? Или от нежных прикосновений в безобидном месте, эхом отдающихся в неожиданных частях тела?

Пётр аккуратно кладёт мои ладони на свои колени и вытаскивает резинку из моего полуразвалившегося пучка. Ещё влажные после ванной, а оттого тяжёлые волосы падают на плечи, щекочут кончиками шею. Облизываю пересохшие губы, и он ловит это движение взглядом, уголок рта довольно ползёт вверх. Наклоняется ближе.

— Вкусно пахнешь, — шепчет.

— Огурцами? — улыбаюсь я, и он тихо смеётся:

— Кокосиком.

Отстраняется, снимает свитер с оленем, плавным движением одёргивает футболку, а я не сдерживаюсь и пробегаю пальцем по выпирающей вене на его предплечье. И чувствую, как он тут же напрягается, а потом снова смотрит на меня, в глазах дьявольщина.

— Ась.

— Мм?

— Говори со мной. Расскажи, что тебе нравится. Где тебя касаться? Как тебя касаться?

И хотя я на грани того, чтобы превратиться в податливое желе лишь от одного его взгляда, я замираю. И удивляюсь. А потом смущаюсь.

Я умею говорить о сексе, не стесняюсь этого. С Сонькой мы столько членов переобсудили, не перечесть. Но я никогда не разговаривала о сексе во время секса. Мне казалось, что это молчаливое действо на двоих, максимум — охи-вздохи, «Повернись» и «Не останавливайся». И я не уверена, что смогу сказать хоть слово, глядя в его ставшие чёрными глаза, слыша его дыхание, чувствуя его запах.

Но Пётр тут же целует меня — неспешно, мягко, нежно, сладко. Так, что смущение сменяется предвкушением, и когда спустя одну из лучших минут в моей жизни он от меня отрывается, я признаюсь:

— Целуешься ты прекрасно.

— Очень хорошо, — расплывается в довольной улыбке он. — А ещё?

Осмелев, скольжу ладонями от его коленей выше, смакуя реакцию: шумно втягивает носом воздух, медленно моргает.

— Ты опять отвлекаешься, — говорит с упрёком.

А потом берёт моё лицо в ладонь, проводит пальцем по щеке, и я откликаюсь на эту ласку, поворачиваюсь, трусь о палец губами. Его дыхание сбивается, взгляд соскальзывает с моих глаз и теперь прикован к губам.

— А ещё, — наконец отвечаю, — мне понравились те фокусы, что ты проделывал с моей шеей вчера на балконе. Было очень приятно.

— Повторить?

— Повтори.

Медлит секунду, обводя пальцем контур моих губ, а потом наклоняется к шее, обжигает горячим дыханием, щекочет колючей щетиной, дразнит. И я сама магнитом тянусь ему навстречу, подставляю его языку самые чувствительные участки кожи, вздрагиваю от укусов, тут же тщательно зализанных, рвано дышу от мелких и невесомых, а потом долгих и пылких поцелуев на превратившейся в оголённый нерв шее.

Можно ли потерять рассудок от одних лишь прикосновений?

Но таких, когда остро чувствуешь каждое. Когда ощущаешь, что от скользнувшего по ямке над ключицей языка натягиваются невидимые канаты, связывающие этот неприметный участок с толстым, похожим на налившуюся гроздь винограда морским узлом между ног. Или в голове. Или в сердце.

Да что я вообще знала о прикосновениях раньше?

Хочется сорвать с себя одежду и предаться введённому в обиход Райт-Ковалёвой слову. И одновременно с этим хочется никогда не прекращать эти неспешные и томительные ласки, когда мои пальцы впиваются в его бёдра, а его — путаются в моих волосах. Когда я сама нахожу его губы и падаю в воды бурлящей горной реки, и голова опять кружится, и пьянею я сильнее, чем от любого вина.

Фламандский, скорняжный, брам-шкотовый.

Его ладони оглаживают плечи, спускаются к груди, но ускользают от меня, когда я выгибаюсь в пояснице. Недовольно мычу и тут же ловлю его плутоватую улыбку.

Говорить. Сегодня нужно говорить. Вконец победить смущение, вложить ему в руки ноты для скрипки, узнать, что прелюдия — это не быстрый аперитив перед горячим блюдом, не пара глубоких поцелуев и один уродливый засос на шее, а отдельный вид удовольствия. Сегодня нужно порадовать, наконец, всех этих экспертов в области полового воспитания, которые пишут в книжках, что путь к хорошему сексу начинается в откровенном разговоре о своих желаниях.

Я в безопасности. Я укутана прожаренным солнцем полотенцем. Я могу ему доверять.

Облизываю губы.

— У меня не особо чувствительные… соски. Все эти трали-вали языком вокруг — я ничего толком не ощущаю. Зато…

Он упирается лбом в мой лоб, и мы вместе внимательно наблюдаем, как он одним медленным, плавным движением расстёгивает молнию на кигуруми. Белья под пижамой нет.

— Зато мне нравится…

Проводит кончиками пальцев по открывшейся полоске кожи вверх, берёт двумя руками края комбинезона и медленно разводит их в стороны, зубчики молнии цепляют соски, я вздрагиваю.

— Когда…

Но мне уже не нужно заканчивать фразу, он и так всё понял: обхватывает грудь ладонями, поднимает, сминает, сжимает соски между пальцев, выкручивает. Я выдыхаю хриплый стон, и предохранительные пробки окончательно выбивает.

Самой, самой торопливо выпутаться из кигуруми, спустить кажущийся колючими путами плюш к бёдрам, обнажить пылающую кожу, протянуть руки к его лицу и зачарованно смотреть, как он перехватывает мои ладони, целует пальцы, вспарывает языком вены на запястьях, слизывает тягучую патоку, в которую превратилась моя кровь. Ахнуть и с трудом приказать сердцу снова биться, когда он вонзает тысячи острых игл в тонкую кожу на локтевом сгибе и вливает дозу чистейшего органического экстаза в кровоток. Задушить последние всплески стыда и признаться, впервые в жизни признаться о существовании тайной эрогенной зоны в подмышках, а потом умереть от эйфории, когда он без толики сомнения или осуждения проходит языком по подмышечной впадине. И закрыть глаза, опустить налившиеся свинцом веки, отдать ему тело до последней клетки, позволить ему напитать поры исступлением и содрать с меня кожу, обнажая самую суть.

Он прикусывает сосок до порочной, сладострастной боли, тут же стирает её горячим языком и обдувает тонкой струйкой стылого воздуха. До дрожи. Пересчитывает кончиками пальцев рёбра, очерчивает пупок, и я покорно раздвигаю ноги, зову, прошу, молю. Ладонь накрывает лобок и скользит ниже с такой лёгкостью, что даже самый громкий крик был бы меньшим доказательством того, что его там ждали. Томительно медленно изучает пальцами все складки, оборки и кружева, а потом находит набухший узелок, нежно обводит его, и я накрываю его руку своей. Я больше не могу говорить, я выторговала эти мгновения у морской ведьмы в обмен на голос, но я могу показать, направить, провести секретными тропами туда, где раньше я бывала лишь в одиночестве.

Язык по языку, и я бегу. Вырываюсь из стен квартиры, пересекаю ледяные зимние равнины, чувствую кожей солёные брызги морей и сухие ветра пустынь. Я бегу, как длинноногая антилопа, как белобрюхая импала, как черноглазая газель, выбивая копытами пыль из древней земли Серенгети. Мчусь к снегам Килиманджаро, где тяжёлый белый воздух, который я рву руками, как сахарную вату. Где запахи сливаются в симфонию, а звуки рассыпаются миллионами разноцветных букв. И вкус такой сладкий, как чёрная горечь, сочащаяся из стволов гигантского крестовника. Такой колючий, как покрытые мехом розетки двухсотлетних лобелий. Такой круглый, как ржаво-красные воды горных ручьёв.

И я взбегаю на сверкающую крышу Африки, ловлю ртом последние молекулы кислорода, расправляю огромные крылья и под сумасшедший стук бьющего по рёбрам сердца падаю вниз.

Я лечу.

Я малахитовая нектарница.

И тело сотрясает судорога, а из сжатого спазмом горла вырывается короткий хриплый стон.

Древнейшая мелодия.

Проходит долгая минута, а может, две. А может, десять, я не знаю, время невесомо и эфемерно. Меркнут последние всполохи синестетического угара, возвращается реальность. Полумрак кухни, по-прежнему пахнет дубами-колдунами, я тяжело дышу через рот, прижимаясь пересохшими губами к его шее, а он медленно гладит пальцами мой затылок.

— Ты… ты когда-нибудь был на Килиманджаро?

— Да.

— И я была.

Опутываю его нитями. Он не знает об этом, хотя и сам протянул мне катушку. Даже когда он уйдёт, он останется связанным со мной навеки. Первый мужчина, подаривший мне оргазм. Единственный мужчина.

А уйдёт ли?..

Вытираю ладонью испарину с его лба, нежно целую в скулу.

— Ну как? — хриплю. — Услышал? Доволен? Пойдёшь? Еду хотя бы оставишь?

Фыркает и тихо смеётся. Я отстраняюсь, хочу прикрыть наготу руками, но он останавливает меня, ласково заглядывает в глаза. А потом отнимает ладонь от горячей, мокрой, пульсирующей точки и облизывает пальцы.

Позвоночник отдаёт дрожью, в венах пенятся стыд и похоть.

Никуда я его не отпущу.

Ни-ку-да.

Он тянется за пакетом и кладёт на стол пачку презервативов. Двенадцать штук.

— Ещё даже не начинали, Ась.

— Наполеоновские планы? — выдыхаю рвано.

— Хватило бы, — ухмыляется он, и я ныряю в омут его чёрных глаз.

К пляшущим там чертям.