Глава 5

Я лежу перед ним голая, потная, горячая и не чувствую ни грамма смущения.

Наверное, так бывает, когда мужчина доводит тебя до оргазма. Второго за вечер. Не такого острого и оглушительного, как первый, но всё ещё удивительного лишь от одного факта своего существования.

Пётр даже не разделся, хотя я и пыталась выдернуть его из футболки и прижаться раскалённой кожей к твёрдой груди. Но он с протестующим «Не-не-не!» отвёл мои руки, а потом стянул кигуруми, опрокинул на кровать и повторил языком все те движения, которые выучили его пальцы. И вот я крепко сжимаю бёдрами его голову и глухо выдыхаю в потолок, а волна удовольствия окатывает тело и шелестящей пеной стихает где-то в кончиках пальцев.

— И всё-таки обезглавливание, — усмехается он, когда я в изнеможении роняю все конечности на одеяло и нежусь в последних прикосновениях райского прибоя.

— Ой, прости, — с трудом поднявшись на локтях, обеспокоенно отзываюсь я.

И на мгновение забываю, о чём вообще речь, потому что Пётр покрывает мелкими поцелуями мои бёдра и низ живота. Боже, как он это делает, ну как? Секунду назад мне казалось, что силы кончились, а теперь тело просит ещё.

Я едва сняла с себя ярлык фригидной, а уже умудрилась стать нимфоманкой, что ли?

Медленно моргаю и улыбаюсь.

— В дикой природе, — говорю голосом Николая Дроздова, — самка богомола убивает самца сразу после спаривания, чтобы не нервничать, перезвонит эта тварь или нет. — Пётр смешно фыркает мне в пупок, и я добавляю: — Но если обезглавливание тебе не понравилось, мы всегда можем заменить его оскоплением. Хочешь?

И хищно щёлкаю зубами.

Он тихо посмеивается, подбирается выше, и, слизнув бисерины пота между грудей, шепчет:

— Я тебя хочу.

Из-за бушующего в крови окситоцина эти слова звучат как признание в любви, и мне жизненно необходимо ответить взаимностью.

— Так бери, — говорю.

И он берёт меня. Дважды. С крохотным перерывом на несколько жадных глотков воды и слабую попытку отдышаться. А потом мы снова крутимся, вертимся, пристраиваемся, порой путаясь в простынях и ударяясь об изголовье кровати. Меняем скорость, ритм, угол, глубину. Целуем, кусаем, лижем. И говорим. Говорим хриплыми, сиплыми голосами о том, что мы при этом чувствуем. Говорим грубыми, пошлыми ругательствами. Говорим взглядами, сквозь пелену страсти смотря друг на друга так пронзительно, что слов не требуется.

И всего за одну ночь — пусть долгую, яркую, насыщенную — я вдруг понимаю, в чём суть секса: в сумме всех доступных человеку наслаждений — осязать, обонять, пробовать на вкус, видеть, слышать, говорить.

Не сопротивляюсь, когда он провожает меня в ванную и, довольно посмеиваясь, поливает моё пресыщенное ласками тело тёплыми струями воды. Только где-то на границах уставшего разума вспыхивает кратким осознанием, что мы всё-таки оказались в душе вместе.

Не возражаю, когда укутывает одеялом и прижимает к себе, шепчет на ухо какие-то неразборчивые глупости, а я стремительно проваливаюсь в сон, в последний момент замечая, что впервые за много-много лет засыпаю с мужчиной в одной постели.

И нисколько не противлюсь, когда он будит меня на рассвете, чтобы утянуть за собой в блаженную обитель медленного утреннего секса, где тела сухие и горячие, а губы мягкие, как раздавленная вишня.

Второй раз просыпаюсь ближе к полудню, да и то потому, что замёрзла. С минуту смотрю на спящего Петра, такого красивого с этими своими широкими плечами и тёмной щетиной на контрасте с моим одеялом в мелкий цветочек, а потом бесшумно сползаю с кровати, подхватываю кигуруми и сбегаю в ванную. Умываюсь и чищу зубы, мыча под нос песенку, но замираю и хмыкаю, понимая, что делаю это тише. Очень непривычно заниматься будничной рутиной, стараясь кого-то не разбудить.

Добравшись до кухни, замечаю, что тело ноет, пусть сладко, но всё же ноет и не слушается, словно я пробежала кросс. Едва не разбиваю вазу о край раковины, когда ставлю еловые ветки в воду. Рассыпаю молотый кофе и в последнюю секунду успеваю снять с конфорки закипающую турку, отвлёкшись на телефон: Сонька зовёт провести несколько дней за городом в родовом имении её родителей. Пишет, что папа лично настаивает на моём визите и очень желает обсудить какие-то там новые методы обработки дерева. Мы с Анатолием Борисовичем мгновенно сошлись на почве любви к мужским хобби, и Сонька иногда закатывала показательные сцены ревности, но на самом деле была довольна, что может спокойно зависать в интернете, пока мы с её отцом занимаемся какой-нибудь ерундой вроде сколачивания ульев из старых досок.

Быстро набираю сообщение, что никак не могу, поскольку встретила породистого жеребца и у меня тут секс-марафон в самом разгаре. И, прикусив губу, добавляю, что оргазмирую как проклятая. Сонька присылает в ответ десяток смайликов всех оттенков удивления и одобрения, обещает не мешать, придумать правдоподобную отмазку для папы и периодически отправлять мне картинки из «Камасутры», чтобы я не расслаблялась.

Разливаю кофе по кружкам, накладываю на тарелку фрукты, конфеты и творожные сырки и возвращаюсь в спальню. Ставлю добычу на прикроватную тумбочку и цепляю взглядом лежащие на ней часы Петра. И мне почему-то нравится, очень нравится видеть мужские часы около своей постели.

А потом меня хватают, подминают под себя и целуют в висок.

— Я кофе сварила, — говорю ему в плечо.

— Горячий?

— Ну да.

— Очень горячий?

— Ну… да.

— Чем займёмся, хозяйственная женщина, пока он будет остывать?

И снова эта странная магия, когда ещё недавно ноющее и неслушающееся тело всеми клетками откликается на намёк и возвещает о боевой готовности. Мне не хочется останавливаться. Мне всё еще мало его.

И эти ощущения не покидают весь день, очень непонятный день, когда время преломляется и перестаёт согласовываться со стрелками на часах Петра. Мы проваливаемся в полудрёму, но вскоре просыпаемся, потому что трудно дышать тяжёлым, плотным, пропитанным мускусом и страстью — хоть ножом режь! — воздухом. Важно дегустируем маракуйю, мангостины и лонганы, но возвращаемся к привычным мандаринам, чистим их наперегонки и кормим друг друга с рук, беспечно раскидывая кожурки. Пьём вино и обмениваемся холодными, терпкими поцелуями. Болтаем о пустяках, двусмысленно шутим и тут же набрасываемся друг на друга, стоит только коснуться шаловливыми пальцами в нужных местах. А потом сгораем дотла в жерле Эйяфьядлайёкюдля.

Открываю глаза от явного запаха еды. Свет выключен, а на улице совсем стемнело, но даже по количеству огней в окнах соседних домов мне не удаётся определить, какое сейчас время суток: с этими праздниками график сбился у половины страны.

Не знаю, сколько я проспала. Совсем не заметила, как заснула. Помню, что кричала в подушку от наслаждения, ловя… Каким по счёту был тот оргазм?

Усмехаюсь: сутки назад я страдала от высотной болезни, взбираясь на пик своего первого удовольствия, а сейчас сбилась со счёта. Чудеса.

Ещё помню, что потом нестерпимо захотелось спать. Готова поклясться, стереотип о том, что мужчина после секса мечтает отвернуться и захрапеть, а женщина — поговорить, придумали мужики, которые не удовлетворяют своих партнёрш. Потому что после качественного оргазма разговаривать вот совсем не хочется, абсолютно. Максимум — немного помурчать и отрубиться.

В кровати я одна и даже на мгновение пугаюсь, но часы Петра по-прежнему лежат на тумбочке. А ещё этот запах! Еда в моём доме, к сожалению, не умеет появляться самостоятельно, пока я сплю. Поэтому я поспешно натягиваю пижаму, крадусь на кухню и… умираю от умиления.

Пётр стоит у плиты в одних джинсах, беспощадно сверкая ямками на пояснице, и жарит яичницу с беконом и помидорами. Классика третьесортного любовного романа, только обычно я кривлюсь от подобных клише, а сейчас впиваюсь пальцами в дверной косяк и умираю.

— Выспалась? — улыбается мне через плечо.

— Не знаю. Но проснулась и пришла на запах.

Нестерпимо хочется подойти, поцеловать его в выпирающий шейный позвонок, прижаться щекой к спине. Законсервировать в памяти этот момент. На секунду поверить, что он — такой большой, тёплый, безопасный — никогда от меня не уйдёт.

— Надеюсь, ты не против, что я тут похозяйничал. Ничего путного из еды по ночам не доставляют, а нам с тобой ещё потребуются силы. Всё почти готово, садись за стол.

А там вроде бы вполне обычный завтрак — овощной салат, тосты, несколько видов сыра, йогурты, — только по моей шкале романтичности это на десять из десяти. Пусть и за окном глубокая ночь. Особенно потому что за окном глубокая ночь.

Никита никогда для меня не готовил.

Внезапная мысль откуда-то из глубин памяти, и я опускаюсь на стул так тяжело, словно кто-то ударил под колени. Нельзя, нельзя сравнивать. Слишком рано. Да и, в общем-то, бессмысленно: между нами с Петром всего лишь секс, и пусть сегодня нам хорошо вместе, завтра он, возможно, откланяется и уйдёт навсегда.

Господи, как же я не хочу, чтобы он уходил!

Пётр раскладывает яичницу по тарелкам и садится напротив, вытягивает ноги под столом и обхватывает ими мои щиколотки. Одиннадцать из десяти.

На еду я набрасываюсь с улыбкой и аппетитом, хрущу тостами, наматываю на вилку рукколу и мысленно смеюсь в лицо той прошлой мне, которой кусок в горло не лез в присутствии мужчины. Оказывается, я жутко голодная, а этот ночной завтрак такой вкусный, что тороплюсь и даже пачкаю кончик носа в тягучем яичном желтке — ну, растяпа. Пётр протягивает руку, стирает эту каплю подушечкой большого пальца и облизывает его. Продолжает есть и что-то рассказывать, совершенно не замечая, как нити, опутывающие нас, становятся крепче.

Двенадцать из десяти.

— Ась, что ты там опять замышляешь? — насмешливо спрашивает он, и я понимаю, что так и сижу, набив щёки беконом, и глупо пялюсь на него.

Попалась.

Признаться, что уже представляю, как мы будем жить долго и счастливо и умрём в один день?

— Просто любопытно, — прожевав, включаю мастера переводить тему я, — если бы ты встретил, ммм, скажем, ну пусть Петра Первого, что бы ты ему рассказал о жизни в двадцать первом веке?

Весь следующий час мы ищем простые слова для описания выборов, космического туризма и свадьбы Сири и Алексы. А потом занимаемся долгим, бурным, сумасшедшим сексом — до мокрых простыней и стёртых в кровь коленей.

Из плотского забытья нас вырывает Платон.

Мы как раз выходим из совместного утреннего душа — который и не утренний вовсе, день давно перевалил за половину, но покинуть постель раньше не было никакой возможности, — когда Пётр напоминает мне, что он, вообще-то, парень с котиком и несчастное животное вторые сутки сидит в пустой квартире, наверняка сожрало весь корм, уронило все предметы в доме и, возможно, наложило показательную кучу в раковине. Надо ехать, и Пётр натягивает джинсы, а я пытаюсь зарыться в одеяло и сделать вид, что мне так-то всё равно, уедет он или нет, у меня тут простыни им пахнут и кожа сладко зудит, мне нормально, но его голос быстро возвращает меня в реальность.

— Ну, чего разлеглась? — говорит. — Собирайся, поехали.

Ни этих его «если хочешь» и «если ты не против», ни галантного приглашения с поклоном, просто очевидное «не хочу расставаться с тобой ни на час». И я тоже не хочу, поэтому встаю, собираюсь и еду.

Машина Петра у подъезда: чёрный «Фольксваген-Туарег» — достаточно большой для комфортной езды, но не слишком большой, чтобы заподозрить наличие микропениса у хозяина. Бежевый салон идеально чистый, к аромату дуба и мёда теперь примешивается тонкий цитрус, а я стесняюсь спросить, в какой компании на зарплату электрика-интеллектуала можно купить тачку очевидно дороже стоимости моей квартиры и не ищут ли они юных, но очень талантливых рекламщиков-текстовиков.

Выезжаем на окружную, но на первой же развязке снова ныряем в город: с ночного завтрака прошло несметное количество времени и было потрачено много сил, есть хочется безумно, поэтому мы покупаем в ближайшем кафе пиццу навынос и едим её прямо в машине. Я привычно обляпываю джинсы, Пётр обляпывает подбородок, но с этой проблемой я быстро справляюсь губами.

Он живёт в центре, пухлая новостройка удачно пристроилась за стеной старых купеческих домов. Поднимаемся на четвёртый этаж, и у меня наверняка глаза горят от предвкушения: после долгих лет ремонта я убеждена, что ничто так откровенно не рассказывает о человеке, как его дом.

Узкий коридор — слева зеркальный шкаф, справа ванная — выводит меня в небольшую студию. Современная кухонька, стол-остров, огромный диван посередине, на стене — телевизор, у окна рабочее место и несколько книжных полок, в нише напротив — широкая кровать. Стены выложены чёрным кирпичом, пара плакатов с супергероями, железный светильник в стиле лофт, диковинные статуэтки, проигрыватель винила и навороченные колонки.

На стопке совершенно не вписывающихся в интерьер картонных коробок сидит упитанный чёрный кот с белой грудкой, недовольно щурит жёлтые глазищи. Пётр превращается в заботливого папашу, выпрашивает у Платона прощение, насыпает корм, моет лоток. А я выкрадываю ещё несколько минут на исследование квартиры.

Гитара с металлическими струнами в углу — теперь ясно, почему подушечки пальцев его левой руки чуть грубее, чем правой.

Потрёпанные корешки книг — явно не коллекционирует красивые подарочные издания, а действительно читает их. «В дороге» Керуака рассыпается, как у меня.

Несколько фотографий — вот на снежном пригорке на фоне чистейшего лазоревого неба разношёрстная компания в ярких куртках, в руках трекинговые палки и ледорубы, на ботинках кошки. Узнаю в парне с красным носом и в натянутой на лоб поляризационной маске Петра. Так, стоп — на пригорки не ходят в полном альпинистском обмундировании. Я в тот вечер была немного не в себе, но помню, как он сказал, что…

— Это Килиманджаро? — спрашиваю.

— Где? А, нет, это Эльбрус.

— Хм.

Рассматриваю следующую фотографию — там улыбающийся во все тридцать два зуба Пётр стоит на россыпи острых обломков камней на фоне заснеженной горной гряды. Тыкаю в неё пальцем и вопросительно поднимаю бровь.

— А это Аконкагуа, — поясняет он, наливая в миску Платона свежую воду.

На третьей фотографии Пётр сидит рядом с обвязанной разноцветными лентами деревянной табличкой, на которой огромными жёлтыми буквами для невнимательной меня даже написано «MOUNT KILIMANJARO». И ни одного сугробика рядом, а я-то искала снега Килиманджаро: ну спасибо, Эрнест Миллерович, удружил.

— Бинго, — усмехается он, ставя миску на пол, а потом по-детски вытирает ладони о джинсы, подходит ко мне и заключает в кольцо рук.

— Экстремальное хобби, значит?

— Какое хобби, такая и женщина.

— Твои брови со мной флиртуют, — хихикаю, решая подумать позже, в каком месте я экстремальная и что это вообще: комплимент или упрёк. — Но как так вышло? Вокруг бесконечные равнины Центральной России, а ты вдруг альпинист.

— Да не альпинист я, Ась. Там везде, — кивает на фотографии, — не так чтобы сложные маршруты. Особая подготовка не требуется.

— И ты по выходным не носишься по всей области в поисках горки покруче?

— Неа. Но я бегаю. Типа дыхалку укрепляю.

— И плечи благодаря бегу отрастил? — пользуясь возможностью, бесстыдно щупаю его бицепсы-трицепсы.

— Ну, ещё отжимаюсь.

Вот же вселенская несправедливость: кому-то достаточно бегать и отжиматься, чтобы иметь красивое и подтянутое тело, а кто-то самыми жёсткими, похожими на изощрённые китайские пытки диетами не может согнать жир с задницы! И были бы там хотя бы упругие жопцепсы, так ведь нет, просто жир.

Наверное, я слишком громко думаю о собственной заднице, потому что Пётр кладёт ладони на мои ягодицы, сжимает разочек, будто бы демонстрируя, что его тут всё вполне устраивает, а потом скользит вверх, ныряет под толстовку и останавливается талии. Здесь я, пожалуй, соглашусь: талия у меня оставалась узкой даже в самые зажористые времена. Если выключить придирчивого критика, то на её фоне бёдра кажутся не скучно широкими, а сексуально крутыми.

— Ну как, ты осмотрелась? Каков вердикт? — спрашивает, медленно перебирая кончиками пальцев позвонки.

Кручу головой по сторонам:

— Женские вещички не разбросаны, это радует.

Пётр тоже оглядывается, пожимает плечами, лукаво улыбается.

— Ну, я перед Новым годом прибрался.

— Какой молодец! — смеюсь. — Остальное… почти хорошо.

— Почти?

Нехотя высвобождаюсь из объятий, подхожу к книжным полкам, бережно пробегаю рукой по тугим листьям стоящей на ней лианы и немного отодвигаю штору.

— Сциндапсусу пестролистному нужно чуть больше света, — объясняю я.

Мне нравится его дом. Кажется, будто хороший дизайнер создал смелый интерьер, а Пётр наполнил его собой — ярким, тёплым, живым.

— Вот теперь всё хорошо, — улыбаюсь я, а он снова притягивает меня к себе, заглядывает в лицо, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. — Я бы сняла такую квартиру на Airbnb и с удовольствием пожила бы в ней недельку.

— Так оставайся, — шепчет он, целуя в губы.

И я остаюсь. Почти на недельку. И большую часть этого времени мы проводим в постели.

Я узнаю, что оргазмы бывают разными — мягкими, закручивающимися спиралью; внезапными, словно душ на голову; медленными, как наступающая приливная волна, — и ни один из них не идёт в сравнение с привычным мне ручным режимом. Узнаю, что иногда оргазмов не бывает, но тогда можно просто честно сказать, что мне всё равно было приятно и что моя очередь будет завтра, а потом попросить его погладить меня по спине. Потому что ещё я узнаю, что бывают те сумасшедшие оргазмы, когда я снова мчусь на вершину горы, целую лазоревое небо над Эльбрусом и балансирую на остром краю Аконкагуа, а потом лечу вниз, разбиваясь на атомы, чтобы затем собраться в единое целое в его объятиях.

Я не помню, когда в последний раз чувствовала себя столь желанной. Все физиологические табу оказываются стёртыми, стеснение бесследно исчезает, а на наших телах попросту не остаётся мест, которых бы не касались пальцы, губы, языки друг друга.

В первую пару дней я предпринимаю жалкие попытки надевать джинсы и незаметно стирать трусы, но очень быстро моей единственной одеждой становится футболка Петра, удачно прикрывающая попу. Говорит, что любимая — просторная, линялая, с принтом Nirvana и дыркой в подмышке. Дырка быстро увеличивается в размерах — настолько, чтобы он мог внезапно просунуть туда ладонь и схватить меня за грудь.

По утрам — хотя, на самом деле, когда придётся — мы вместе чистим зубы, я орудую выданной мне гостевой щёткой и учу его своей китайской тарабарщине, но он спотыкается уже на второй строчке. Мою волосы его шампунем без ароматизаторов и требую показать мне все флаконы с туалетной водой, но так и не нахожу тот с магическим ароматом дубов и мёда. Брею ноги его бритвой или не брею вовсе, это кажется какой-то неважной ерундой.

По вечерам он втирает в мой подбородок, красный и опухший от бесконечных поцелуев, кокосовое масло из найденной в холодильнике банки. Порывается побриться, но я хнычу и говорю, что мне нравится его щетина и без неё я могу его не узнать, испугаться и заплакать. Кокосовое масло не помогает: из-за него, по словам Петра, я очень вкусно пахну кокосиком и меня срочно нужно съесть.

Выясняем, что несмотря на тот великолепный ночной завтрак у меня в квартире мы оба совершенно не любим готовить, поэтому заказываем еду через доставку, питаемся роллами, осетинскими пирогами и лапшой вок. Иногда Пётр спускается в пекарню на первом этаже дома за похожими на произведение кулинарного искусства пироженками, иногда бежит среди ночи в круглосуточный магазин за джанк-фудом. Зато по утрам я варю кофе, приношу его в постель, и мы долго валяемся, болтаем и строим планы, которые не сбываются. Мы так и не идём в кино, не гуляем по новогодним ярмаркам, не встречаемся с его друзьями в баре. Пара поцелуев, и всё остальное становится неважным, мы снова зарываемся в простыни и друг друга. Мы словно вьём вокруг себя кокон, который так надёжно защищает нас от окружающего мира, и этого достаточно.

А ещё мы разговариваем, очень много разговариваем. Обсуждаем путешествия, экологические проблемы, своенравных героев американской прозы двадцатого века, тональность кошачьего урчания и где в нашем городе продаётся лучшая шаурма.

Делимся сокровенным. Я признаюсь, что порой могу заснуть только под странные АСМР-видео на ютубе, а ещё как-то мыла ноги в унитазе для привлечения денег в лучших традициях симорона, не помогло. Пётр рассказывает, что не любит ездить на пассажирском сиденье машины и от скуки представляет, что из его пальцев торчат заточенные мечи, которыми он срубает фонарные столбы. А ещё как-то делал слаймы вместе с племянницей, и, стыдно признаться, ему понравилось больше, чем ей.

Иногда мы просто лежим рядом и молчим. Иногда он увлекается чтением новостей в интернете, и я устраиваюсь у него под боком, заимствую эирподсы и смотрю очередную серию «Разочарования»[6] на телефоне, а вскоре он прижимается ко мне, отбирает один наушник и присоединяется к просмотру. Иногда мы слушаем пластинки, лёжа на полу, его голова на моём животе. Иногда танцуем, задвинув стопку картонных коробок в дальний угол, хотя Пётр долго сопротивляется и пытается меня убедить, что танцует, как холодильник, но я крепко его обнимаю, закидывая руки на шею, а он смеётся и говорит, что так пляшут только на дискотеках в старшей школе. Иногда мы танцуем голышом, и тогда он не сопротивляется.

Поддавшись моим уговорам, он играет мне на гитаре, а я любуюсь его длинными пальцами. Красотой собственных похвастаться не могу, ещё и эта непропорционально большая, оставшаяся со школьных времён мозоль от ручки на среднем пальце. Признаюсь, что так и не могу остановиться писать, а он заглядывает в глаза, говорит, что не нужно останавливаться, и целует мои запястья.

Я отыскиваю все его шрамы. Один классический — на указательном пальце левой руки, такой есть почти у всех. Второй, под лопаткой, появился, когда он лёг спиной на песок на пляже, не заметив стекло. Шутит, что осколок целился в сердце, но толстая шкура была наращена ещё в детстве, а у меня перехватывает дыхание от страха. Третий шрам под носом, и я вызываюсь угадать, откуда он взялся. Операция по исправлению заячьей губы? Избила лопаткой подружка по песочнице? Уснул с телефоном в руке? Последствия неудачного увеличения губ? В ответ Пётр только смеётся, а я обещаю чуть позже вернуться с новым списком вариантов.

А ещё я нахожу у него татуировку — некрупную надпись на внутренней стороне левого плеча. Моих знаний хватает понять, что это иврит, но не хватает смелости спросить, что это значит: кажется, что на незаметном участке тела, рядом с сердцем, может быть только что-то слишком личное.

Утром почти в самом конце новогодних каникул я просыпаюсь с тянущей болью в животе. Сую руку между ног, и точно: начались месячные. Предупреждающих флагов в виде ПМС у меня никогда не было, максимум — небольшой гормональный всплеск, побуждающий писать меланхоличные стихи, которые я ни за что никому не покажу, но и тот, видимо, в этот раз был направлен в другое русло.

Пётр сладко спит рядом, а я сижу на перепачканной простыне, судорожно соображая, как замести следы. Провернуть всё незаметно нет никакой возможности, и я, обречённо вздохнув, бужу его. Говорю, что ему придётся помочь мне избавиться от трупа, и для устрашения трясу рукой с окровавленными пальцами, ожидая увидеть на его лице брезгливость и отвращение. Но Пётр быстро оценивает ситуацию, целует меня мягкими после сна губами и называет дурочкой. А потом выдаёт чистое полотенце, свои треники и отправляет в душ. Лепечу, что мне стыдно, что я куплю новое постельное бельё, что мне нужно домой, что у меня страшнейшая дисменорея в первый день и сегодня я буду умирать. Но он отрешённо кивает и, кажется, совсем не слушает, только закрывает за мной дверь ванной.

Когда я выхожу, Пётр разувается в прихожей. Снимает куртку и протягивает мне коробку тампонов, пачку обезболивающего и шоколадку. Через пару минут укладывает на диван и укутывает пледом. Спрашивает, нужна ли грелка, и выдаёт мне удивлённого Платона. Целует и говорит, что никуда не отпустит. И уходит менять простыни.

Почти весь день я провожу в позе эмбриона, скрючившись от боли. Веду себя отвратительно: ною, постанываю, прошу меня не бесить и дать вкусненького, но засыпаю раньше, чем успеваю ответить на его вопрос, чего именно хочу. Пётр спокойно реагирует на все мои капризы, заваривает сладкий чай и очень разумно не лезет на рожон.

К вечеру отхожу. Мы лежим на диване: я — как королевишна, Платон — крендельком на моём животе, а Пётр теснится между мной и спинкой. Резкие боли ушли, я выспалась на сутки вперёд и теперь под монотонный бубнёж телевизора разглядываю круги от ламп на потолке. Моя голова на плече Петра. Оно, наверное, давно затекло, но руку он не убирает. Читает что-то в телефоне, в наушниках музыка, время от времени закинутая на спинку дивана нога дёргается в такт.

День, начавшийся с самой натуральной катастрофы, превратился в уютный домашний вечер. Не такого ты обычно ожидаешь, когда задерживаешься у мужика ради хороших потрахушек. Особенно если в анамнезе совсем другой опыт.

Никита променял роль моей сиделки на куда более интересный досуг.

Стоп, я обещала себе не сравнивать.

Бросаю быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц на профиль Петра.

Вот только мужиком для потрахушек он был лишь в первую ночь, а потом, как бы я этому ни противилась, потрахушки превратились в нечто большее.

Как так? Чем заслужила? Он безумно красивый, невозможно налюбоваться. Дерзко шутит, как я люблю. В меру романтичен, и эта мера стремится к нулю, опять же — как я люблю: никаких свечей, чайных роз, зай и кисунь. Слушает меня, складно говорит, со вкусом ругается, с лёгкостью цитирует моих любимых писателей и вполне может соперничать со мной по части знания всяких рандомных фактов. Вон вчера рассказывал, что статуя Свободы изначально была ярко-рыжего цвета, а не привычного зелёно-голубого, и даже подробно описал все этапы минерализации от куприта до атакамита, но я не запомнила.

У меня в принципе-то планка невысокая, мне достаточно чувства юмора и справки об отсутствии венерических заболеваний, чтобы заинтересоваться мужчиной. Правда, ненадолго, чего уж. Надолго я как-то попробовала, до сих пор не все раны затянулись.

— Ась? — вдруг спрашивает Пётр, и я быстро стираю все возможные тени с лица и поднимаю глаза. Он вынул один эирпод, телефон на животе, смотрит пристально. — О чём думаешь?

— Ни о чём, — бодро вру я.

— Ты можешь сказать мне, если хочешь.

Не могу. Я просто буду заботиться о нашем тёплом и тугом коконе и оберегать его от всего, особенно от болезненных воспоминаний.

— Да вот, — снова включаю мастера переводить тему, — размышляю, не записаться ли мне на курсы самообороны. А то, знаешь ли, мало приятного, когда за тобой по ночам ходят стрёмные мудаки.

Он ещё мгновение внимательно смотрит мне в глаза, будто пытается прочитать мысли, а затем хмурится, скребёт пальцами хорошо заросшую щёку.

— Ась, может быть, ты позволишь мужчине обеспечивать твою безопасность?

Крепко сжимаю губы, чтобы не расплыться в широченной улыбке и не спросить, какому такому мужчине — ему, что ли?

— Пожалуйста, больше не ходи одна по ночам, ладно? Мудаков вокруг полно. А если страшно, звони мне. Приеду, заберу, вытащу из любой передряги. Я серьёзно, Ась, чего ты ржёшь?

— Вовсе я не ржу, — глупенько смеюсь я.

Это нервное. Или даже гормональное. Иначе почему его «помогу чем смогу» я воспринимаю как нечто жутко романтичное, на тринадцать из десяти?

— Ну-ка иди сюда, — говорит он и тянет меня к себе.

— Кота же раздавим! — сопротивляюсь я, позволяя Платону спрыгнуть с дивана, раздражённо тряся кончиком хвоста, а потом прижимаюсь к Петру, сплетая свои ноги с его. — А что, если в нужный момент ты окажешься занят? Не знаю, будешь, там, лампочку кому-нибудь вкручивать? Может, мне освоить хотя бы один приёмчик? Ты знаешь? Научишь?

Он улыбается уголком губ, демонстрируя мою любимую ямочку на щеке, и рассматривает меня взглядом, который я чувствую кожей, будто это физическая ласка.

— Научу. Купи перцовый баллончик и в любой непонятной ситуации используй сто первый приём карате.

— Это какой? Какой?

Но вместо ответа Пётр целует меня, и так это хорошо, что я, как заправская Скарлетт, решаю подумать обо всём остальном завтра.

А завтра нам предстоит разлука.

Это последний день затянувшихся новогодних каникул, и утром Пётр говорит, что ему нужно на работу. Всего на пару часов, не больше, надо решить несколько очень важных и срочных вопросов, он и так целую неделю виртуозно притворялся заболевшим, пьяным и уехавшим в Гималаи одновременно.

Мы стоим у входной двери, обнимаемся, целуемся, милуемся. Я ною, что мне надо домой, проверить, всё ли там в порядке, переодеться, цветы полить, в конце-то концов, а он прижимает меня к себе и просит дождаться, и потом обязательно отвезёт. И мы заедем куда-нибудь поесть нормальной еды — например, отличных говяжьих стейков для поднятия гемоглобина. И обсудим возможность секса во время месячных. Последнее он предлагает, с интересом заглянув в вырез футболки и взвесив в ладонях изрядно увеличившуюся грудь, а я хихикаю и соглашаюсь. Он трётся носом о мой нос, целует и выходит за дверь.

Остаюсь в квартире одна и ещё какое-то время стою в прихожей, рассматривая отпечатки своих ладоней на зеркальной дверце шкафа. Они появились, когда Пётр неосторожно сказал, что я красивая, когда кончаю. Я хмыкала, фыркала и не верила, и тогда он отвёл меня к зеркалу и взял сзади. Я упиралась руками в гладкую поверхность и смотрела на своё отражение. Не уверена, была ли я в момент того ярчайшего оргазма красивой, но на Денали точно поднялась.

Медленно прохожусь по квартире, касаюсь пальцами углов мебели, отстукиваю ногтями ритм по картонным коробкам, которые кажутся бельмом на глазу в продуманном интерьере. Пётр говорил, что избавится от них, как только транспортные компании вернутся к нормальному графику после праздников, а пока коробки стали сторожевой башней Платона — с них так удобно оглядывать владения.

Беру с кресла рубашку и прижимаю к носу. Пахнет дубами, клёнами и ясенями. Не то чтобы я прям фетишистка, но эта ерунда с запахами началась, когда я бросила курить. Теперь знаю, кто из пассажиров утреннего автобуса завтракал сырокопчёной колбасой, а у кого из стоящих в очереди в кассу супермаркета есть собака. И ещё я прочно ассоциирую людей с запахами. Например, офис-менеджер Марина с теперь уже бывшей работы пахнет исключительно земляничным моноароматом от популярного косметического бренда, и ни одной чужеродной нотки больше не услышать. Сонька пахнет терпким чёрным чаем и вишней, Матвей — специями и железяками. А Пётр… Пётр пахнет Петром. Мокрыми деревяшками, молодыми листьями, пряными мхами. Невозможно насытиться.

Кстати, о Соньке. Листаю в телефоне историю нашей переписки за последние дни: я была не особо активна, а вот подруга исправно отчитывалась о своих каникулах, присылала заметки о новогоднем безделье, фотки с родителями, забавные мемасики и обещанные эротические картинки. Как-то на днях я замерла посреди квартиры, рассматривая очередную восточную гравюру, такую заковыристую, что пришлось даже склонить голову набок, чтобы разобраться, где чьи руки, ноги и остальные части тела. Пётр заинтересовался моей внезапной гимнастикой, встал рядом, заглянул в телефон, хмыкнул и тоже принялся выворачивать шею. Тогда мы решили, что настало время озвучить самые смелые сексуальные фантазии. Глаза загорелись, но тут же потухли, поскольку тайные желания у нас как-то естественно становились явными с первого января, а до практики особо изощрённых извращений мы пока недостаточно заскучали в постели. Загрустили и трахнулись на кухонном столе, мне в задницу впилась вилка, Пётр угодил рукой в оставленные после завтрака пирожные, но я с таким энтузиазмом слизывала крем с его пальцев, что он попросил внести этот пункт в список запрещённых приёмов. Тех, от которых слишком быстро сносит крышу.

Долго смотрю на поле для нового сообщения в нашем с Сонькой чатике. Мне одновременно хочется и поделиться с ней невероятной историей о том, как случайный полуночный мимокрокодил попал ко мне домой, а потом — под кожу, и остаться в плотном коконе вдвоём с Петром. Решаю всё рассказать Соньке позже, с глазу на глаз. Она будет рада за меня.

А пока телефон в руках, беру через электронную регистратуру талон к гинекологу: сдам анализы и проконсультируюсь по поводу оральных контрацептивов. Пожалуй, вот моё неосуществлённое тайное желание — почувствовать его полностью, наживую.

Наворачиваю ещё один круг по квартире, хватаю с полки первую попавшуюся книгу, открываю на середине и устраиваюсь на диване. Я люблю читать книги с середины: не знаешь прошлого, предвкушаешь будущее, растерянно топчешься в настоящем. Очень напоминает мою жизнь.

Через часок живот грозно урчит, даже Платон, снизошедший с коробочной башни мне под бок, открывает один глаз и с презрением на меня косится. Мой организм — гнусный разрушитель моего образа сильной и независимой. Если раскидываю руки во сне и громко храплю, значит, хорошенько наклюкалась накануне. Если живот урчит так, что стены трясутся, значит, последние сутки ничего толком не ела. Как вчера, например, когда весь день крючилась от боли.

Шепчу Платону «Простите-извините», сползаю с дивана и иду покорять кухню. В холодильнике жестянки с энергетиками, банка консервированного горошка, половинка лимона и заветрившиеся куски позавчерашней пиццы — и этот человек ещё хмыкал, глядя в мой пустой холодильник! — и я осторожно сую нос в кухонные шкафы в надежде найти упаковку крекеров или ещё какой-нибудь быстрый перекус. Среди не особо вдохновляющих контейнеров с крупами и баночек со специями мне попадается набор юного кондитера: открытый пакет муки, разнообразные посыпки, шоколад в каллетах, всякие миндальные лепестки и кокосовые стружки, а также лопатки-скалки-формочки. Веселюсь, представляя растрёпанного Петра, месящего тесто, но тут же быстро соображаю, что могу использовать муку по назначению. Оладушки! Я же королева оладушек! От момента, как я начинаю хотеть их, до момента, как я съедаю последний, проходит не больше пятнадцати минут, а это быстрее, чем бежать в макдак. И даже отсутствие яиц и традиционного для крестьянских рецептов прокисшего кефира не помеха.

Отыскиваю в шкафу толстую чугунную сковородку, добротную такую, ставлю на плиту. В миске смешиваю пару ложек муки, немного сахара, добавляю воду и несколько жирных изюмин из кондитерского набора. Разгоняюсь и резко торможу от внезапной трели.

Это домофон. У Петра, естественно, есть ключи, и я хмурюсь, размышляя, нужно ли мне сейчас отвечать на звонок в дверь чужой квартиры. Учитывая, что на звонок в дверь собственной я отвечаю крайне редко. Ни о каких гостях или курьерах он не предупреждал, значит, я могу с чистой совестью притворяться Асенькой Шрёдингера.

Трель смолкает, и я возвращаюсь к оладушкам. Прыскаю на сковороду масло и превращаю тесто в три аккуратных кругляша. Они тут же начинают шипеть, шкварчать и румяниться, и я думаю, что надо бы ещё кофе сварить, когда слышу, как щёлкает замок на входной двери. И всё-таки это Пётр вернулся раньше обещанного, я улыбаюсь и выглядываю в коридор.

Но там не Пётр.

В дверях девушка. Перекатывает через порожек чемодан, звенит зажатой в руке связкой ключей, запирает замок и замирает, заметив меня. Глаза удивлённо округляются.

Я застываю посреди квартиры с лопаткой наперевес.

Мы гипнотизируем друг друга взглядами так долго, что это уже становится неприличным, потом она засовывает руки в карманы пальто, делает несколько шагов вперёд, оглядывает студию и спрашивает:

— Петя не дома?

Я отрицательно дёргаю подбородком и добавляю:

— Уехал на работу.

— В офис? — уточняет она, но мне нечего ответить, и я молчу.

Воры же не приходят с ключами, багажом и знаниями о работе Петра в офисе? Да и на грабительницу она совсем не похожа, скорее на сказочную эльфийку. Тоненькая, как веточка, в белом пальто по фигуре и шапочке с помпоном, из-под которой падают на плечи светлые локоны. Глаза огромные, как у оленёнка, лицо бледное.

Сотрудница службы клининга, о визите которой он забыл предупредить? Сестра, о визите которой он не знал? Племянница, он же говорил, что у него есть племянница?

С дивана спрыгивает Платон, подходит к гостье и трётся мордой о ногу.

— Привет, Платоша, — ласково шепчет девушка и пробегает тонкими пальчиками по его спинке.

Потом выпрямляется и снова смотрит на меня, теперь уже совсем другим взглядом: тяжёлым, глубоким, изучающим. И где-то на уровне первобытных инстинктов я узнаю этот взгляд.

Так смотрят друг на друга женщины, когда знают, что спали с одним и тем же мужчиной.