Глава 6

Чувствую, как кровь отливает от моего лица, собирается в болезненный ком в районе солнечного сплетения и через мгновение бурлящим потоком устремляется обратно, окрашивая щёки в колючий огненный цвет.

— Я Варя, — говорит гостья. — Девушка Петра.

Непроизвольно делаю шаг назад и морщусь.

— И я здесь живу.

Нет. Нет, не может такого быть. Я же спрашивала его про жену. Мы провели вместе целую неделю, половину которой я находилась в его квартире, и совершенно точно тут не живёт никакая девушка. Я бы заметила, я бы нашла какие-то вещи, не знаю — расчёску с застрявшим длинным белым волосом, пачку прокладок в тумбочке под раковиной, домашние тапочки крошечного размера на обувной полке.

Банку нерафинированного кокосового масла в холодильнике.

Богатый набор инструментов для выпечки, когда сам не любишь готовить.

Шоколад в каллетах. Чёртов шоколад в каллетах.

И коробки, совсем не вписывающиеся в интерьер коробки, которые якобы куда-то надо отправить. «Я прибрался перед Новым годом», — сказал он мне тогда.

Может, это всё-таки какая-то ошибка?

Сейчас же выяснится, что это всего лишь нелепая ошибка, да?

Но желудок сворачивается узлом, диафрагма сжимает лёгкие, а сердце колотится в горле.

Потому что нет никакой ошибки. И я поняла это ещё до того, как Варя представилась.

У Петра есть девушка.

А кто тогда я? Любовница? Развлечение на выходные? Случайная дырка для праздничного перепихона, чтобы скрасить время, пока подружка в отъезде?

Кажется, Варя без всех этих ярлыков понимает, кто я: лохматая женщина в его одежде и в его квартире. Совершенно тут лишняя. Да ещё и кашеварит что-то…

О боже, мои оладушки! Вылетели из головы и, оставшись без внимания, сгорели, и теперь над плитой вьются густые клубы белого дыма. Подбегаю, разгоняю смог лопаткой, хватаюсь за сковороду и тут же, вскрикнув, отбрасываю её, прижимаю руку к себе. Я совершенно забыла про прихватку и стиснула чугунную рукоять голой ладонью, и теперь её пронзает острая боль.

Варя мгновенно появляется на кухне, включает кран с холодной водой, обхватывает пальцами моё запястье и сует руку под струю. Я дрожу, чувствую, как отчаянно щиплет в переносице, а на нижних ресницах собираются солёные капли.

Варя молча выключает плиту, снимает пальто и шапку, возвращается в прихожую и разувается. Потом распахивает окна, чтобы проветрить. На кухне уверенным движением достаёт аптечку из верхнего ящика: знает, что делает, не то что я, когда растерянно рылась в незнакомых шкафах. Выкладывает на стол бинт, находит упаковку с какой-то мазью, достаёт инструкцию и внимательно её читает. На Варе платье-свитер цвета овсяной каши, просторное, подчёркивает хрупкие плечи. Она почти прозрачная, неземная, настоящая эльфийская женщина с тонкими пальцами, гладкой кожей и копной блестящих волос того самого натурального оттенка, за который девушки продают душу дьяволу в салонах красоты. Откладывает инструкцию, аккуратно притягивает к себе мою покрасневшую руку и сосредоточенно рассматривает ладонь. Я же разглядываю россыпь крошечных веснушек на её щеках.

Пахнет ванилью и ромашками.

— Не так уж и страшно, — произносит Варя, и я замечаю, что даже голос у неё нежный и мелодичный. — До свадьбы заживёт.

Поднимает на меня глаза и коротко, но ободряюще улыбается.

— Я не знала, — вдруг хриплю я, и она, кажется, сразу понимает, что я имею в виду.

Поджимает губы и кивает.

— Как вас зовут? — спрашивает.

Это же сколько выдержки должно быть в человеке, чтобы обращаться на вы к любовнице своего бойфренда?

— Ася.

— Ася, я сейчас обработаю ожог мазью и наложу повязку. Но дальше мне потребуется ваша помощь.

Варя рассказывает что-то про возможную инфекцию, волдыри и обезболивающее, инструктирует меня, как ухаживать за раной, бережно наносит мазь и оборачивает ладонь бинтом, но мне кажется, что я не улавливаю ни одного слова, ни одного движения, разве что замечаю краем глаза, как Платон наматывает круги у наших ног, любовно бодая мордой голени Вари. Рука полыхает, а я уже не чувствую физической боли. Зато болит, режет и кровоточит где-то совсем в другом месте.

Завязав аккуратный узелок, Варя протягивает мне тюбик с мазью, и я медленно беру его, неуверенно киваю.

— Спасибо. Я… я сейчас уйду.

Воцаряется неловкая тишина, потом я отлипаю от кухонного стола и бреду к креслу в противоположном конце квартиры, где неряшливой кучей набросана моя одежда. Мне стыдно переодеваться при Варе. Стыдно за то что, что я здесь. За то, в каком я виде. Поворачиваюсь к ней спиной, молюсь, чтобы она отвернулась, меняю треники и футболку на джинсы и толстовку, запихиваю в сумку лифчик, носки, хватаю телефон. В два шага перемещаюсь в прихожую, всовываю голые ноги в ботинки, снимаю с вешалки пуховик и только тут решаюсь поднять глаза на Варю. Почему-то в её взгляде нет триумфа самки, отвоевавшей свою территорию. Только бесконечная грусть.

— Мне очень жаль, — говорю я.

— Мне тоже, — отзывается она.

Зажимаю пальцами рукав толстовки и размашистым движением стираю отпечатки своих ладоней с зеркальной дверцы шкафа. А потом выхожу за дверь.

Улица встречает меня колючим морозом. Мчусь по обледеневшим дорожкам, мало что разбирая на пути, натыкаюсь на припаркованные машины. Пуховик нараспашку, растрёпанные волосы разлетаются во все стороны, лупят по лицу. Останавливаюсь, только выскочив на центральную улицу. Оглядываюсь, пытаясь сообразить, где я и куда мне нужно.

Куда мне идти?

Куда мне вообще торопиться, когда позади остался распоротый кокон, а я вылупилась неокрепшей бескрылой бабочкой? Прижимаю забинтованную руку к груди, кое-как дохожу до ближайшей подворотни, прячусь в сумраке низкой арки, прислоняюсь к грязной стене и захожусь в громком, горьком смехе, который тут же сменяют сухие рыдания.

Ну что я себе напридумывала, в самом-то деле? Неужели решила, что встретила того самого единственного? Неужели поверила, что это вообще реально? Как можно быть такой глупой? Как можно настолько отдаться фантазиям, совершенно не замечая ничего вокруг? Конечно, у него есть девушка, как вообще у такого мужчины может не быть женщины? Всё же было очевидно с самого начала. Когда у тебя есть постоянная партнёрша, ты не носишь с собой презервативы на всякий случай. Зато знаешь, как вести себя во время её месячных. И хранишь на кухне всё необходимое для выпечки. Я с лёгкостью могу представить румяную Варю, с гордостью достающую из духовки воздушные капкейки. А что я?

Неполноценная.

В арку кто-то входит, и я затихаю, отворачиваюсь.

Хочу домой. Скорее домой, в свою родную крепость.

Достаю телефон и вызываю такси.

После промозглой улицы салон автомобиля кажется мне слишком душным. Усаживаюсь на заднее сиденье, пристёгиваюсь, уточняю адрес. Водитель делает музыку чуть громче, и мы плавно катим по городу. Я закрываю глаза, откидываюсь в кресле и шумно втягиваю воздух ртом.

Интересно, когда Пётр планировал рассказать мне, что после новогодних каникул в наших отношениях грядут перемены? И как вообще можно преподнести такие новости? Он же не собирался скрывать это и дальше? Люди, у которых есть домашние животные, не могут быть мразями.

Мы настолько сильно переплелись за эту неделю, что в голове не укладывается, как можно врать, когда постоянно заглядываешь куда-то глубже глаз и обнимаешь так крепко, что сводит мышцы. И зачем вообще всё это было нужно? Ради чего? Что во мне такого ценного, что потребовалось вырядить меня в хитон и заставить участвовать в этой трагедии?

Кручу в руке телефон, снимаю блокировку и открываю нашу переписку с Петром. Она короткая и состоит всего из одного смайлика, отправленного вечером первого января. Олень. Не пошлый поцелуйчик и не вульгарный баклажан, а олень.

Это было забавно тогда, когда он пришёл в костюме Рудольфа и каялся, что не взял мой номер телефона. И пронзительно горько сейчас, когда он так стремительно перевернул мою жизнь, не предупредив пристегнуть ремни.

Такси проворно огибает город по окружной, проносится по полупустым улицам моего тихого спального района, а когда заезжает во двор, я решаюсь и быстро пишу Петру сообщение: «Варя приехала». Не знаю, чего я жду. Жалких оправданий? Виртуозных отговорок? Чистосердечного признания, что всё, окончен бал, погасли свечи?

Или, может быть…

Может быть…

Крошечного шанса, что всё не так, как мне кажется? Что где-то в систему закралась ошибка, и случившееся полчаса назад в квартире Петра было всего лишь нелепейшим недоразумением, и сейчас он всё исправит?

Телефон звонит, стоит мне выйти из машины. Анатолий Борисович, Сонькин папа, учил нас, что любому человеку, как бы сильно он тебя ни обидел, нужно давать шанс объясниться. Поэтому я делаю один глубокий, прерывистый вдох и провожу пальцем по экрану.

— Говори.

— Ты где?

Голос взволнованный, с его фирменной хрипотцой. Мне будет её очень не хватать.

— Около своего подъезда.

Тишина. Долгая, тягучая.

— А она у тебя дома, — добавляю я, словно отвечая на вопрос, который он не решается задать. — Наверное, разбирает свои вещи из коробок, рядом с которыми мы трахались всю неделю.

Это было пальцем в небо, но, судя по отсутствию возражений, точно в цель.

— Ась…

— И когда ты собирался рассказать мне, что у тебя есть девушка?

— У меня нет девушки. Мы расстались в декабре.

Хватаюсь ладонью за холодные перила лестницы. Ожог на руке простреливает резкой, короткой болью, а сердце снова бьётся где-то в горле.

— А она об этом знает?

— Конечно, знает, Ась! — говорит уверенно и будто со злостью. — За кого ты меня принимаешь?

И я… верю. Просто верю. Потому что это кажется единственным способом не сойти с ума от когнитивного диссонанса между собственными ощущениями и версией Вари.

— Она сказала, что живёт с тобой, — озвучиваю я свой последний довод.

— Жила. Раньше. Потом уехала в Воронеж к родителям. И да, в коробках её вещи, которые я действительно обещал отправить ей после праздников. Я не думал, что она вернётся.

— Вот вернулась. Что будешь делать?

Пауза длится так долго, что я в отчаянии присаживаюсь на ледяную ступеньку и слушаю его дыхание в трубке. Я догадываюсь, что ответ мне не понравится, иначе он давно бы уже его озвучил, убедил, успокоил, забрал бы меня себе.

— Я не знаю, — наконец отвечает Пётр.

И это как тысяча ножей по коже. Во рту образовывается горечь, и я прикрываю губы ладонью, чтобы ненароком не всхлипнуть. Или не закричать.

— Ась?

— Да, я слышу. Я поняла.

— Ась, — говорит на выдохе. — Не клади трубку.

— Ты… ты там сначала разберись как-нибудь самостоятельно, что ты на самом деле хочешь, ладно? А потом, если в этом ещё будет необходимость, можешь позвонить мне.

Сбрасываю звонок и закрываю глаза.

Сначала, повинуясь какому-то инстинкту самосохранения, я убеждаю себя, что Пётр позвонит вечером. Вернётся домой, серьёзно поговорит с Варей, отправит её обратно в Воронеж, а потом обязательно мне позвонит. Я кладу телефон на край раковины, когда иду в душ, смотрю на его тёмный безжизненный экран, когда бесцельно перемешиваю ложкой йогурт в банке. Бесконечное число раз проверяю, не разрядилась ли батарея и не включила ли я случайно беззвучный режим. Засыпаю на подушках, ещё пахнущих кожей Петра, сжав мобильник в ладони на случай, если он позвонит среди ночи.

Сплю отвратительно, едва проваливаюсь в хрупкое забытьё, но тут же распахиваю зудящие веки, слеплю комнату светом телефона и проверяю, нет ли пропущенных звонков или сообщений. Весь следующий день провожу в кровати. Вью гнёзда в одеяле, задумчиво отрываю кусочки кожи с обожжённой ладони, рассматривая, как в крошечных ранках собирается кровь в крупные блестящие капли. Слушаю, как этажом выше носится по квартире Вероника. Сверлю взглядом то место на тумбочке, где лежали его часы.

В какой-то момент осознаю, что у меня нет ни одной его фотографии, почему-то даже не возникло мысли сделать пару снимков на память, на потом, на сейчас. А ещё я не знаю ни его фамилии, ни сколько ему лет, ни где родился, где учился, кем работает. Всё то, чем обычно делятся на первом свидании, которого у нас никогда не было. Злосчастный кокон и вправду отгородил нас от внешнего мира. Я знаю, что Пётр неплохо играет на гитаре, терпеть не может курятину и покорил как минимум три горные вершины. Знаю, какие книги он читает, какой кофе любит, какие слова хрипит мне в ухо в моменты наслаждения. Как забавно чихает в локоть, словно дэбит, и какая его кожа на вкус. Остальное тогда казалось неважным, а сейчас без этого базового остального я даже не могу найти его в интернете.

Я пытаюсь ненавидеть Варю — просто потому, что она существует. Потому, что красивая. Потому, что Петру она подходит куда больше, чем я. Пытаюсь, выстраивая в голове длинные и последовательные схемы, обвинить её в том, почему Пётр ещё не позвонил. И жду, по-прежнему жду, хотя с каждой минутой это становится всё более глупым и бессмысленным.

Проходит ещё несколько долгих бесформенных ночей — а на самом деле, всего одна, — когда в тишину квартиры врывается громкая трель. Я даже не сразу понимаю, что это, ведь телефон рядом с подушкой по-прежнему молчит чёрным экраном. Но потом соображаю: домофон. Звонят в домофон. Подскакиваю так резко, что кружится голова, и несусь в прихожую, хватаясь за стены, нажимаю на кнопку, распахиваю дверь. Плевать, что он забыл код. Плевать, что он приехал лишь три дня спустя. Плевать, как я сейчас выгляжу и что на мне надето. Главное, он пришёл, он наконец-то пришёл ко мне.

Только из лифта выходит не мой греческий бог, и лестничная клетка не наполняется ароматом дубов и мёда, последние молекулы которого я все эти дни собирала со своего постельного белья. Это совершенно другой человек — чужой, незнакомый парень в синем рабочем комбинезоне и с ящиком инструментов в руке.

— Доброе утро, — вежливо улыбается он. — Я Артём, мастер по ремонту стиральных машин. По вашей заявке.

На плечи внезапно наваливается такая свинцовая усталость, что руки плетями повисают вдоль тела. Отступаю в сторону, пропускаю его в квартиру и отрешённо наблюдаю, как он ловко надевает бахилы и скрывается со своим чемоданом в ванной. Совершенно не отложилось в памяти, когда я оставляла заявку, внутри вообще какая-то пугающая пустота, и я опускаюсь на пуф в прихожей, чтобы не рухнуть на пол прямо здесь.

И следующие полчаса бесцельно пересчитываю спицы в колесе велосипеда. Сначала по часовой стрелке, потом против, потом снова по часовой, но результаты ни разу не совпадают. Возвращаюсь в реальность, только когда мастер — совсем не запомнила его имя — протягивает мне старую деталь и акт выполненных работ на подпись, говорит, что в тестовом режиме машина удачно запущена, пытается дать какие-то рекомендации по эксплуатации.

— Да, спасибо, — перебиваю я и кручу головой по сторонам в поисках сумки. — Сколько я вам должна?

— Нисколько, — уверяет меня он. — Всё уже оплачено.

— Оплачено? Как? Когда? Кем?

Мастер сосредоточенно роется в бумажках, пока я зачем-то разглядываю его пальцы. Короткие, крепкие, с грубыми рабочими мозолями. Совсем не такие, как мне нужны. И даже шрам на указательном пальце левой руки не такой, как мне нравится.

— Да, всё верно, — радостно отыскивает он нужную строчку. — Полная предоплата. Имя заказчика — Пётр.

Пётр. Будто ударили по щеке этими мозолистыми руками.

— Я же ничего не перепутал? — с сомнением уточняет мастер.

Тогда, вечером первого января, Пётр обещал что-то там купить и починить машинку, я не вслушивалась, а потом не напоминала, было не до этого. А он запомнил. И обещание выполнил. Пусть не своими руками, но выполнил.

И именно в этот момент, закрывая за мастером дверь, я ясно понимаю, что Пётр не позвонит и не придёт. Он определился. И выбрал не меня. А напоследок благородно выполнил своё обещание.

Хочется упасть, задержать дыхание и умереть. Но вместо этого я возвращаюсь в спальню, рывком стаскиваю с кровати простыню, вытряхиваю подушки из наволочек, а потом в ворохе постельного белья на полу нахожу телефон и пишу сообщение Соньке: «SOS. У меня. Сейчас».

Она прилетает через пятнадцать минут. В заправленной в джинсы ночной сорочке и с одним накрашенным глазом. Я даже не успеваю уточнить, какой сегодня день недели, сколько времени и нужно ли ей на работу, потому что она смотрит на меня, бледную, с впалыми щеками и синяками под глазами, и как-то всё сразу понимает. Говорит, что на всякий случай захватила лекарство от разбитого сердца, пять звёзд. Потом обнимает меня, обещает остаться, и я наконец позволяю себе разрыдаться.

Мы долго сидим на кухне. Я выкладываю Соньке все подробности последних дней, которые ещё недавно казались мне слишком сложными и, главное, личными, чтобы делиться ими с кем бы то ни было. Пылко размахиваю руками, пью коньяк из чайной кружки, сгоряча вношу номер Петра в чёрный список, потом удаляю оттуда, потом вношу снова, бью кулаками по столу, а потом закрываю лицо руками и тихонько подвываю. Сонька слушает, курит в вытяжку, позволяет мне не стесняться в подробностях и выражениях, периодически подкладывает на тарелку бутерброды и порывается наварить мне макарон. А когда я окончательно выдыхаюсь и фальшиво завожу традиционную «ооол бааай мааайсееелф», она помогает мне добраться до дивана и укутывает пледом.

Я сплю почти сутки. А потом всё как-то налаживается.