Глава 12

— Здравствуй, Кирилл, — говорю я, даже не пытаясь натянуть на лицо фальшивую приветственную улыбку. — Добро пожаловать в «Пенку».

— Ммм, — многозначительно протягивает он. — Здесь ты теперь работаешь? Прогорели твои травки?

Молчу в ответ, прекрасно помня тот летний разговор на даче, когда он назвал моё маленькое дело баловством и посоветовал бросить, разом обесценив все мои попытки быть самостоятельной. Он тогда много всякого наговорил, но почему-то отсутствие веры в мой успех было особенно неприятным.

— Так я и думал, — ухмыляется Кирилл, и я готова поклясться, что слышу злорадство в его голосе. — Не того ты поля ягода, не того.

Обхватываю пальцами край столешницы и крепко сжимаю.

— Ну расскажи, каково это — в тридцать лет после всех твоих институтов, грамот и медалей стоять за прилавком?

Выдерживаю его взгляд, даже не моргнув, и Кирилл добавляет — тихо и будто бы доверительно:

— Тебе бы мужика хорошего, чтобы сидеть дома и заниматься нормальными бабскими делами, а не… — он крутит головой по сторонам, — вот это.

— Спасибо за беспокойство, Кирилл, но вот это меня полностью устраивает.

— Ну а что остаётся, когда возможность упущена? — язвительно отзывается он.

Спокойно.

Только спокойно.

Я на работе. Нужно держать лицо. Нельзя поддаваться на провокации.

— Свари кофейку, а? — Кирилл склоняет голову набок, прищуривается, а губы расползаются в кривой самодовольной улыбке. — У меня мало времени, поэтому поторопись, ладненько?

Помнит. Помнит и мстит.

Потому что задела. Поломала его план, не вписалась в его прожект, не захотела играть по его правилам. Просто отказалась варить ему кофе, когда это превратилось из пустякового действа во время завтрака в попытку указать мне на моё место — обслуживать мужчину. Ублажать. Выполнять его прихоти.

Но ведь тот несваренный кофе — такая ерунда! Не в нём было дело. Просто я никогда не любила Кирилла, не воспринимала наши отношения серьёзно, вообще о них не думала. Позволяла ему быть рядом, пыталась заполнить им звенящую пустоту внутри, старалась заменить его запахом выделанной кожи и кислых ягод дурманящий аромат дубов, который особенно ярко витал в воздухе тем летом и сводил меня с ума. Но не получалось. Я с самого начала знала, что не получится. Кирилл не был героем моего романа, а кофе… Кофе просто поставил финальную точку своей несваренной каплей.

И разбудил во мне маленькую женщину, которая одна на всём белом свете и готова зубами вгрызаться в своё право быть независимой.

А он не понял. И теперь пытается отомстить и задеть в ответ.

И мне бы поговорить с ним, объяснить всё.

Но как разговаривать с человеком, который не готов воспринимать тебя на равных? Для которого ты — баба. И который сейчас собирается тебе об этом напомнить.

Дверной колокольчик снова звякает, и в кофейню заходит Пётр. Едва заметно кивает мне вместо приветствия и идёт мимо бара в сторону служебных помещений, но замедляет ход и оборачивается, когда я говорю Кириллу:

— К сожалению, у нас закончились стаканчики для кофе навынос. Ближайшая кофейня в торговом центре, двести метров пешком.

Потому что за моей спиной рядом со сверкающей кофемашиной стоит батарея разнокалиберных бумажных стаканчиков с логотипом «Пенки», и это всем прекрасно видно.

— Согласен задержаться на несколько минут, — снова ухмыляется Кирилл, — и выпить кофе в этом прекрааасном заведении, которое ты почтила своей трудовой книжкой. Двойной эспрессо.

Я пристально вглядываюсь Кириллу в глаза, пытаясь рассмотреть там славного парня, с которым мы когда-то неплохо проводили время, и жду, что он вот-вот прекратит этот фарс. Но там лишь насмешливое «Давай, женщина, вари мне кофе». Бросаю короткий взгляд на Петра и натыкаюсь на недоумение, почему я веду себя не так, как подобает хорошему сотруднику «Пенки», взращённому Надеждой в строгом соответствии с постулатом «Клиент всегда прав».

И он прав. Как бы меня сейчас ни тошнило от Кирилла, я по-прежнему на работе. Поэтому с трудом отрываю пальцы от столешницы, беру портафильтр с двумя носиками и поворачиваюсь к кофемолке.

— Эх, Аська, Аська, — с явным наслаждением вздыхает Кирилл, отбивая рукой ритм по барной стойке. — Что же ты никак не можешь понять, что вам, женщинам, не прыгнуть выше головы? Не созданы вы для бизнеса. Дом, дети — вот в чём вы хороши. Зачем лезть туда, где вы заранее обречены на провал?

— Знаешь, Кирилл, — говорю, не удостоив его даже взглядом из-за плеча, — борода в наши дни — это единственное, в чём женщина не может перещеголять мужчину. А если и перещеголяет, то успех ей обеспечен только в цирке.

— Ты вся такая остроумная, — хмыкает он в ответ. — Но вот женской мудрости в тебе мало. Могло же не так всё сложиться. Договорились бы без этих твоих выкрутасов.

— Мне не о чем с тобой договариваться, Кирилл.

— Скажи ещё, что не жалеешь.

— И доказывать тебе мне нечего, — отвечаю я, включая кофемашину.

— Смешная ты, — ухмыляется он, наблюдая за мной, пока я выставляю на маленький деревянный поднос стакан воды, салфетку, ложку и стик сахара. — За это мне и нравишься. Нескучно с тобой. Как в цирке.

Интересно, после всех этих йогических стоек на голове мои руки достаточно сильные, чтобы врезать ему и расквасить нос?

Снова кошусь на Петра и замечаю, что холодная озадаченность в его глазах сменилась на немой вопрос, нужна ли помощь. Впервые за две недели он будто приподнимает плотно сидящие шоры безразличия, и мне удаётся заглянуть глубже, прочесть неозвученное. Но в ответ я едва заметно дёргаю подбородком, показывая, что нет, помощь не нужна. Сама справлюсь.

— Просто пойми, Аська, надо тебе уже повзрослеть, — упоённо продолжает Кирилл, не замечая ничего вокруг. — Все эти твои цветочки, книжки, мультики — не по возрасту оно уже всё. Несерьёзно это. Так ты ещё долго будешь одна.

— Лучше буду одна, чем…

Но не договариваю. Ставлю на поднос чашку с эспрессо, снова впиваюсь пальцами в столешницу.

— Ясно всё с тобой, — хмыкает Кирилл.

— Что тебе со мной ясно? — вскидываюсь я, поднимая на него глаза.

Кирилл кривит губы в ответ, понимая, что всё-таки задел: из всего богатства и многообразия русского языка умудрился выбрать фразу, на которую у меня вот уже много лет жгучая аллергия.

— Зря ты, очень зря, — говорит самодовольно. — Так ведь можно и подумать, что с тобой что-то не так. Что ты… — он наклоняется ближе и произносит тихо, чётко, практически по слогам: — неполноценная.

Краем глаза замечаю, что Пётр дёргается на своём месте молчаливого наблюдателя, но не успевает что-то предпринять. Как и мой мозг за долю секунды не успевает привычно нарисовать мне детальную картину того, что будет дальше, проанализировать это и предложить пару вариантов, как это можно улучшить или… избежать.

Потому что я опускаю голову и плюю в чашку с двойным эспрессо. Со всей ненавистью одной маленькой женщины и тысяч её сестёр. А потом пододвигаю поднос к Кириллу и всё-таки натягиваю на лицо фальшивую вежливую улыбку.

— Твой кофе, Кирилл. Мой фирменный рецепт специально для тебя. Угощаю.

И только тут в мозгу огромной неоновой вывеской загорается запоздалое уведомление, что вот именно это точно было зря.

Что перегнула палку.

Что поступила чрезвычайно глупо.

Безмерно инфантильно.

Донельзя некрасиво.

Чудовищно оскорбительно.

Но поздно: буквально вижу, как глаза Кирилла наливаются бешенством, а челюсти он сжимает так сильно, что начинают ходить желваки. Одно резкое движение кулаком, и поднос скользит по столу в мою сторону, падает на пол, посуда бьётся, безобразные коричневые брызги разлетаются по сторонам.

Но едва я успеваю подумать, что второе движение кулаком придётся по мне, между Кириллом и барной стойкой появляется Пётр. Вклинивается быстро, легко и уверенно, и Кириллу, продолжающему пугать меня своим взглядом, даже приходится отступить на шаг.

— Прошу покинуть заведение, — тихим, но твёрдым голосом говорит Пётр. — Немедленно.

Кирилл физически крупнее, но сейчас, даже когда он выглядит особенно огромным, напряжённым и зловеще сжимает пальцы в кулаки, прямая широкая спина Петра будто защищает меня от всего на свете. Фантомным прикосновением скользит по позвоночнику воспоминание о нашем знакомстве, когда я точно так же — без каких-либо причин и адекватных объяснений — почувствовала себя в абсолютнейшей безопасности.

— Кто такой? — рычит Кирилл, переводя взгляд на Петра.

— Хозяин, — бесстрастно отвечает тот.

Нет, Кирилл не будет махать кулаками. Он же не быдло из подворотни, да и я не стою того, чтобы разбивать из-за меня костяшки пальцев. Неполноценная маленькая девочка, с которой всё ясно. Но пока они с Петром испепеляют друг друга глазами, я прижимаюсь спиной к холодильнику и не смею шевельнуться.

А когда мне кажется, что струна натянута до предела и вот-вот порвётся, Кирилл шумно выдыхает, отступает ещё на пару шагов и последним гвоздём вколачивает в мою переносицу полный ненависти взгляд.

— Понабрал по объявлению, ммм, хозяин? — кривит он рот в презрительной усмешке. — Вправь своим работничкам мозги!

— Обязательно, — сухо отвечает Пётр и долгим, тяжёлым, чёрным взором исподлобья провожает Кирилла, пока тот выходит из кофейни, разве что не хлопнув дверью, и полностью скрывается из зоны видимости.

Я громко вздыхаю.

Пётр оборачивается ко мне, осматривает поле боя за стойкой.

— Ты как, цела? Не задело?

Мотаю головой и говорю тихо-тихо, практически шепчу:

— Прости. Мне очень жаль. Это было… непрофессионально.

— Крайне непрофессионально, — соглашается он, только былой ярости или злости в его голосе совершенно нет.

Но мне правда стыдно. Поэтому я отвожу от него взгляд и замечаю, что те немногие гости кофейни, разбросанные по залу в это утро, вытянули шеи и внимательно наблюдают за разыгравшейся сценой, хорошо хоть на телефоны не снимают. Прочищаю горло и говорю громко и максимально спокойно:

— От лица руководства «Пенки» приношу искренние извинения, что вам пришлось стать свидетелями этого небольшого представления. Хотелось бы воспользоваться нейрализатором[10], но мы, к сожалению, не в кино, поэтому предлагаем каждому из вас любой напиток за счёт заведения.

Улыбаюсь гостям как можно дружелюбнее, а потом шепчу Петру:

— Я за всё заплачу.

И опускаюсь вниз, принимаюсь собирать осколки посуды.

— Что ты вообще делаешь за стойкой? — спрашивает Пётр сверху. — Где Ярослав?

— Там собаку сбили, — пищу я. — Он повёз её в клинику. Больше некому было.

Слышу, как Пётр тяжело вздыхает, а потом заходит за стойку, подтягивает брюки на коленях, присаживается на корточки и тоже начинает собирать разметавшиеся по полу стекляшки.

— Кто это вообще был? — спрашивает он. Негромко и, наверное, даже с сочувствием.

Или с интересом.

— Бойфренд, — ляпаю я, но сама тут же ощущаю всю нелепость этого определения и поясняю: — Бывший. Сильно бывший.

— Любопытно. И чего расстались?

Кидаю осколки в мусорное ведро, хватаю со стола тряпку и начинаю стирать кофейные брызги с дверцы холодильника. Только на лицо вдруг наползает непроизвольная улыбка, потому что ситуация по-прежнему слишком уж нелепая.

— Я отказалась варить ему кофе.

Пётр замирает, не донеся салфетку до коричневой лужи на полу, и смотрит на меня, озадаченно хмуря лоб.

— А что, это какой-то очень важный ритуал с сакральным смыслом?

Конечно, нет. И он, конечно, это знает.

А ещё наверняка помнит, как я прошлой зимой по собственной воле целую неделю варила ему кофе по утрам, приносила чашки в постель и сама прыгала к нему под одеяло, а он обхватывал мои замёрзшие пальцы на ногах ладонями и ждал, пока они согреются, параллельно рассказывая дурацкие анекдоты.

— Нет, если варишь его человеку, который тебе приятен. А вот если это попытка указать женщине на её место, то тут уже да, сакральный смысл.

— И вы расстались? Из-за кофе? — усмехается Пётр, всё-таки вытирая салфеткой лужу на полу.

— Да, я ушла в поля.

— Не удивлюсь, если окажется, что буквально в поля.

— Ну да, — хихикаю. — Два километра пешком по спелой яровой пшенице в августе — такое себе удовольствие, знаешь ли.

— В августе? — Пётр закидывает руки на колени и пристально на меня смотрит. — Погоди, так это твой принц на серебристом коне?

— Да хреновый из него принц, честно говоря. Так, мамкин доминант.

На секунду прикрываю глаза, понимая, что слишком много болтаю. Вероятно, лишнего, ненужного и некрасивого. Но Кирилл сегодня триггерит меня одним фактом своего существования и превращает из взрослой леди с манерами в эмоциональную размазню.

— Нельзя так говорить, прости, — каюсь я, меняя тряпку на чистую. — И я признаю, что совершила сегодня ужасный проступок, за который мне очень, просто невероятно стыдно. Ты же расскажешь Наде?

— Сама ей расскажешь, если захочешь. — Пётр улыбается, но тут же снова становится серьёзным, а в его тоне проскальзывают назидательные нотки: — Ась, если он ещё раз придёт, сразу зови меня или без раздумий нажимай на тревожную кнопку. Не лезь на баррикады. Не этому я тебя учил.

— Ты учил в любой непонятной ситуации использовать сто первый приём карате. Я погуглила, это изматывание противника бегом. Как-то, знаешь, не подошло. Зато вот.

Отодвигаю бумажки с эскизами и ныряю рукой в карман сумки, вытаскиваю оттуда перцовый баллончик и, поставив палец на спусковой механизм, с гордостью демонстрирую его Петру.

— Гелевый Sabre Red? Отличный выбор, — одобрительно качает он головой. — Уже приходилось пользоваться?

— Пока нет.

— Очень хорошо, — он хватается двумя пальцами за основание баллончика и поворачивает его в моей руке на сто восемьдесят градусов, — иначе ты бы ослепла.

Я издаю громкий неженственный смешок, но уже не могу перестать улыбаться, потому что Пётр вдруг говорит:

— И кстати, это Стейнбек. Ну, та твоя фраза про бороду и цирк — это цитата Стейнбека.

— Как же я рада, что Кирилл пришёл, — выдыхаю я, возвращаю баллончик в сумку и снова принимаюсь убирать последствия бойни.

— Даже так? — вскидывает бровь Пётр, выуживая осколок стакана из-под тумбы.

— Да. Потому что теперь ты со мной разговариваешь.

— Я всегда с тобой разговариваю, Ась. Иногда больше, иногда меньше. Ровно так, как ты сама хочешь.

— Мы можем вернуться к варианту «больше»?

Пётр бросает на меня взгляд. Не тот привычный ласковый, как он умеет, а осторожный, недоверчивый, испытующий. И я боюсь, что сейчас он скажет, что нет, не можем. Что ты, Асенька, задолбала его своими бабскими капризами. Или — ещё хуже — что «больше» он будет разговаривать не с тобой, а с Варей.

Поэтому я поспешно добавляю:

— К слову, о цитатах. Я даже искала одну специально для тебя. Про дружбу между мужчиной и женщиной.

— Нашла? — хмыкает он, стирая кофейные разводы с дверцы шкафа.

— Несколько. Но все они ещё хуже той, что ты тогда выдал. Поэтому если дружить у нас не получится, — я особенно настойчиво оттираю пятно на ножке стола, — давай, может, попытаемся приятельствовать.

— А это как?

— Не имею ни малейшего представления. Попробуем на ощупь?

Однажды мы отключили телефоны и попробовали на ощупь встретить Новый год. Пётр сжульничал, оставив часы на запястье, но мы всё равно прозевали полночь, потому что ели ананас с перцем и ловили отблески фейерверков в глазах друг друга. И сейчас, наверное, где-то в глубине души мне снова хочется, чтобы мы попробовали, а он сжульничал.

И Пётр не отвечает на мой вопрос, но выпрямляется, выбрасывает мокрые салфетки в мусорное ведро, оттягивает рукав пальто и смотрит на часы.

Смотрит на часы.

И говорит:

— Мне через двадцать минут надо быть в суде. Кофе с собой самому варить?

Я встаю, старательно сдерживаю глупую счастливую улыбку и отвечаю:

— Я сделаю. Большой американо, одна ложка сахара?

— Как обычно, — улыбается он мне краешком губ.

— Как обычно, — повторяю я.

* * *

— Уважаемые пассажиры! Фирменный поезд номер кыр-пыр-фыр сообщением пррр-тщщщ-кррык прибывает на второй путь, платформа номер два.

— Какой-какой? — кричит Сонька, заглушая объявление о длительности стоянки и нумерации вагонов, и поспешно запрыгивает с утомительного летнего солнцепёка в тень от здания вокзала.

— Не ваш, — отвечает Матвей, опуская две тяжёлые сумки на асфальт, и мы быстренько наваливаем сверху неровную горку из рюкзаков и пакетиков. — Ваш только через двадцать минут.

— А где водичка? — тут же интересуется Сонька, ковыряясь в нашей поклаже.

Мы принимаемся ковыряться все вместе, но секунду спустя Матвей восклицает:

— Блин, во я дурак! Забыл пакет с хавчиком в машине!

— И впрямь дурак, — соглашается Сонька. — Это же самый важный пакет.

— Я сбегаю.

— Я с тобой! — Сонька вкладывает ладошку в руку Матвея, за последний год заметно раздавшегося в плечах и превратившегося из худосочного юноши в крепенького мужичка, и кричит мне через плечо: — Сторожи вещи!

— Твои купальники в безопасности! — смеюсь я ей в ответ, приваливаюсь спиной к холодной каменной стене вокзала и закрываю глаза.

Скоро я увижу море.

Заслужила. И заработала, буквально заработала. Бессонными ночами за написанием статей, почти дотянувших меня до топа исполнителей на фриланс-бирже. Выходными на ногах в футболке промоутера, раздавая листовки и завлекая прохожих на уникальные скидки на что-то там ненужное или дегустацию колбасы. Свободными минутами в библиотеке, готовясь к семинарам и экзаменам и снова выходя на повышенную стипендию. Нервы к концу третьего курса стали ни к чёрту, но я научилась бороться со стрессом сигаретами и выгрызла-таки себе каникулы. Неделя в Сочи с Сонькой, которая добавила к моим гонорарам денежный подарок от родителей на свой день рождения, и мы купили билеты на поезд. На комнатушку у какой-нибудь приморской бабульки и местные помидоры — такие, чтобы лопались от укусов, разбрызгивая приторный сок по одежде — тоже осталось.

Матвей рыпнулся было с нами, но мы настояли на формате «только девочки», и он не успел обидеться, потому что батя подарил-таки ему свою старую «четвёрку» с условием обязательных огородных работ до конца лета, и Матвей никогда раньше так не радовался поливке и прополке.

Обещанный поезд номер кыр-пыр-фыр всё-таки прибывает, из него стройными колоннами вываливаются люди и начинают двигаться по платформе в разные стороны. Кто-то бежит через пустой путь за водой и пирожками, кто-то тащит сумки в подземный переход, кто-то просто разминает ноги. Я достаю из кармана сигареты, прикуриваю и принимаюсь разглядывать пассажиров.

Вот женщина выволакивает из вагона огромный чемодан и двоих детей. Ей навстречу несётся маленькая старушка в соломенной шляпке, набрасывается с объятиями и поцелуями, протягивает стаканчики с подтаявшим мороженым. Наверняка бабушка, к которой привезли внуков на каникулы, и она прямо сейчас готова избаловать их своей безграничной бабушкиной любовью.

Вот длинноногая дева в светлом сарафанчике. На лице макияж, волосы завиты в аккуратные локоны. Оглядывается по сторонам, высматривает кого-то в толпе. Приехала к жениху, иначе как объяснить столь неподобающий душному поезду вид. Надеюсь, он её встретит. Надеюсь, у неё всё будет хорошо.

А вот два парня в военной форме вышагивают по платформе. Один короткий и страшненький, второй высокий, подтянутый, смуглый, темноволосый, кареглазый — невероятно хорош собой. Не представляю, куда они идут, но хоть бы ко мне.

Проходя мимо, один из них и впрямь сбавляет шаг. Жаль, что короткий и страшненький.

— Девушка, зажигалкой угостите? — говорит он, доставая из-за уха сигарету.

Я ещё секунду провожаю тоскливым взглядом красавца, разочарованно вздыхаю и протягиваю парню затёртый «Крикет».

— Как зовут? — спрашивает он, прикурив.

— На улице не знакомлюсь.

— Так мы же не на улице, а на вокзале, объекте транспортной инфраструктуры федерального значения. Тут можно, — возражает он и широко-широко улыбается в тридцать два зуба.

И я понимаю, что вовсе он не страшненький. Наоборот, даже симпатичный. Подумаешь, что чуть ниже меня. Зато улыбается так, что глаза превращаются в премилые щёлочки, и хочется срочно улыбнуться в ответ.

И я улыбаюсь.

— Уезжаешь куда-то? Или приехала?

— Еду с подружкой на море.

— Классно. А я вот дембельнулся.

— А что не встречает никто?

— Ты вот встречаешь. Мне достаточно.

— Серый! — кричит смуглый красавец, топчущийся на месте метрах в десяти от нас. — Опоздаем!

— Рядовой Никита Серов, — представляется мой улыбчивый собеседник.

— Студентка Ася Романова, — отзываюсь я.

— Когда вернёшься, Ася Романова?

— Через десять дней.

— Понял, — кивает он. — Увидимся.

Я вопросительно трясу головой, но он уже уходит, догоняет своего спутника, а потом оборачивается и ещё раз широко мне улыбается.

И я снова улыбаюсь в ответ.

Уже в поезде я рассказываю Соньке про рядового Никиту Серова, мы обсуждаем его пару минут, смеёмся, а потом я про него напрочь забываю. Потому что море, солнце, пальмы, горячая галька, серпантины на гору Ахун, тысяча часов в сочинском дендрарии, порвавшиеся от долгих прогулок босоножки, спелые фрукты и домашнее вино. И когда мы возвращаемся домой, загорелые и расслабленные, и, позвякивая дешёвыми браслетами из ракушек, складываем перед встречающим нас Матвеем свои сумки, я искренне удивляюсь, заметив на платформе Никиту с большим букетом чайных роз.

Подхожу к нему, окунаю лицо в бархатные лепестки и довольно щурюсь.

— Десять дней было вчера, — говорит он мне, поднимая очки-авиаторы на русый ёжик волос и улыбаясь.

— Я гуманитарий, — признаюсь я, пожимая плечами. — У меня плохо с цифрами.

— А мне пришлось покупать второй букет, потому что первый умер. И ночевать на вокзале.

— Что, ради меня? — ахаю я.

— Ради тебя, — подтверждает он. — И теперь ты должна мне свидание.

— Ладно, — просто соглашаюсь я.

— Ладно, — повторяет он.