Глава 11

Сначала я заглядываю в «Пенку» ненадолго, буквально на пару часов. Сажусь за столик в углу, медленно потягиваю какой-нибудь напиток — идеальную классику от Ярослава или очередной нелегальный эксперимент от Риты — и наблюдаю за гостями. Ловлю собственные мысли, облекаю их в слова, добавляю деталей в свои выдуманные миры.

Потом мои визиты становятся длиннее, и вот уже Майя Давидовна жарит румяные гренки из дарницкого хлеба, а мы с Ритой щедро посыпаем их глиттером — не просто так же идея казалась мне блестящей! — чтобы разбавить череду скучных фотографий в инстаграме «Пенки» яркой, противоречивой, приковывающей взгляд. Самопровозглашённая королева тиктока Рита так вдохновляется этим действом, что упрашивает меня назначить её тайной младшей помощницей и разрешить иногда снимать сториз, пока я занята чем-нибудь поважнее.

А к концу второй недели я вообще переселяюсь в кофейню: с ноутбуком, цветочными делами и статьями для Сонькиных проектов. И с огромной неохотой покидаю пропитанное терпкими ароматами помещение по вечерам, чтобы утром, уговорив Матвея закинуть растение покупателю по пути на работу, снова вернуться в «Пенку», окопаться в подушках на подоконнике и наблюдать, дышать, жить.

Надежда нанимает третьего бариста — Костика, молодого парня с такой широченной улыбкой, что его вечным прекрасным настроением заряжаются даже самые хмурые гости «Пенки», едва колокольчик над дверью возвещает об их прибытии. И краш на него тоже ловят: Надя определённо знает толк в привлечении клиентов. Впрочем, посетителей в кофейне и без того с каждым днём становится всё больше и больше, и по выходным мы снова выносим столы, стулья и обогреватели на улицу, чтобы разместить всех. Костика и взяли на работу, дабы кофе в «Пенке» лился полноводными реками, а не обрушивался безумными цунами, когда у барной стойки собиралась очередь, а отважные бариста крутились на месте с дикими глазами.

Однако у этой троицы случается какая-то химия, и зарисовки их будней, когда меланхоличный Ярослав утверждает, что лучший американо заваривается в кемексе, бойкая Рита перебивает его, требует дать ей джезву и два зёрнышка чёрного перца, и тогда она научит их всех жизни, а улыбающийся Костя в это время жонглирует портафильтрами, кажутся настолько яркими и забавными, что с моей лёгкой руки превращаются в сериал в соцсетях «Пенки» и быстро набирают поклонников.

Пока Ярик обучает Костика премудростям наших специалитетов, я нахально подсматриваю и тоже стараюсь всё запомнить, и это вдохновляет Надежду на нововведения. Несколько дней интенсива, и теперь все сотрудники «Пенки», включая фею чистоты Гульназ, в случае апокалипсиса могут подать гостю последнюю чашечку кофе и сделать простенький сэндвич. Моя неуёмная страсть к покорению новых рабочих горизонтов громче всех вопит от радости, и я даже пару раз с удовольствием надеваю передник бариста с кожаными ремешками и встаю за стойку. Варю посетителям кофе, укладываю на тарелки десерты, а потом пишу сумасшедшие истории для инстаграма.

Иногда я засиживаюсь в «Пенке» совсем допоздна — так, что даже получаю от Майи Давидовны картонку с ужином навынос, которыми она балует всю смену. Бывает, что я перемещаюсь из зала на диван в подсобку, и мы с Надей начинаем болтать о ерунде, чтобы разгрузить мозг, но среди ерунды попадаются интересные идеи. И вот мы уже заказываем разработку приложения для накопления бонусных баллов, подключаемся к экоакции «Мой кофе в мою кружку» и составляем список мероприятий до конца года. Книжный клуб, чемпионат по настольным играм, поэтический вечер и даже мастер-класс по созданию ёлок из суккулентов. Последний выпадает честь провести мне.

А ещё иногда я хожу гулять по нашей красивой пешеходной улице, любуюсь зажигающимися вечером гирляндами, подсматриваю за прохожими, покупаю облачко сахарной ваты и приношу его в кофейню, где бариста тут же на него набрасываются, будто и не проводят целый день в окружении свежайших десертов ручной работы. Снимать паутину сладких нитей с густой рыжей бороды Ярослава становится нашим общим тайным удовольствием.

Эти две недели, наполненные новыми заботами и впечатлениями, с лёгкостью могли бы стать прекрасным завершением осени. Но идиллию бесцеремонно ломает Пётр.

Он действительно оставляет меня в покое. Абсолютно. Мы и видимся всего несколько раз. Как-то он заходит в «Пенку», когда мы с Ритой сплетничаем за барной стойкой. Здоровается, смотрит на всё, кроме меня, и прямым курсом направляется в служебные помещения. И если в этот раз я ещё жду какого-то подвоха, то через пару дней убеждаюсь, что между нами и вправду стена. Тогда мы практически сталкиваемся в дверях подсобки. Я выхожу от Нади, он заходит, но делает два шага назад, пропуская меня, мажет по лицу взглядом длиной в четверть секунды, произносит сухое «Добрый день» и терпеливо ждёт, пока я, опустив глаза, просочусь мимо.

И меня бы вполне устроил такой расклад, если бы не следующая встреча в воскресенье.

Я со своим свободным графиком ненадолго заглядываю в «Пенку» исключительно по зову сердца и ради контента — посмотреть, что учудят Рита и Костик, оставшись без присмотра Ярика. Надя приезжает на работу с дочерью, мечтая быстро решить всё самое срочное и неотложное и сводить ребёнка в кино, но срочное и неотложное не заканчивается, поэтому вскоре мы с Наташкой просто тусуемся в зале, обсуждая всякие важные девочковые вещи. Поливаем цветы: с моими регулярными визитами эту обязанность как-то незаметно переложили на меня и синхронно выдохнули с облегчением. Размышляем на тему, является ли Том Сойер подлецом, раз бросил свою невесту Эми Лоуренс, едва встретив Бекки Тэтчер. Договариваемся, что если мама Надя не освободится через полчаса, мы сбежим есть сахарную вату.

Но через десять минут после того, как мы с Наташкой скрепляем наш договор крепким женским рукопожатием, в «Пенке» появляется Пётр, легонько дёргает племянницу за косичку и тут же щекочет до хрюкающего хихиканья. Объявляет, что родственный десант прибыл и похищает любимую племяху, чтобы показать ей долгожданные мультики и прокатить на всех аттракционах до икоты. Наташка требует вату, я обещаю в следующий раз, и пока она бежит одеваться, Пётр говорит мне короткое «Спасибо, что присмотрела», разворачивается и идёт к бару быстрее, чем я успеваю промямлить своё невнятное «Угу».

Только пару ударов сердца я точно пропускаю. Потому что на Петре голубые потёртые джинсы, рыжие тимберленды и та самая красная куртка, в которой я впервые его увидела. Лохматый, с двухдневной щетиной и внезапно такой знакомый, почти родной, что мне нестерпимо хочется, чтобы он прямо сейчас, в эту секунду, просто улыбнулся мне краешком губ. Чтобы показал, что и я для него не чужая. Но Пётр лишь перекидывается парой слов с загруженной работой Надей, пока та выдаёт ему дочь на выгул, и уходит, так и не обернувшись. А толстая кирпичная стена, которую я выстроила между нами, отчаянно начинает крошиться.

А уже на следующей неделе превращается в руины.

Ноябрь заканчивается, за ночь город хорошенько так присыпает снегом, и я наконец перестаю противиться природе и меняю пальто на зимний пуховик. Добираюсь до «Пенки» и сразу же иду в подсобку, чтобы раздеться как полноправный сотрудник, а не гость, который вешает верхнюю одежду на крючки в зале. Надя уже сидит за рабочим столом и со скоростью звука набирает что-то на ноутбуке, а Пётр разговаривает по телефону, меряя шагами комнату.

Я негромко здороваюсь, проскальзываю в угол к шкафу, хватаюсь за молнию пуховика, но она не поддаётся: ткань подкладки зажевало. Ставлю сумку на пол и начинаю усердно дёргать за собачку, кряхтя и потея. Только всё это не приносит никакого результата, и я принимаюсь размышлять, насколько нелепо буду выглядеть, если стяну пуховик через голову, виляя всеми частями тела, словно гусеничка.

И тут ко мне подходит Пётр. Зажимает телефон плечом и, не отрываясь от разговора, берётся двумя руками за молнию. Выгибаюсь струной и задерживаю дыхание, наблюдая, как его длинные пальцы с острыми костяшками ловко колдуют над замком. Медленно двигают собачку, аккуратно вытягивают ткань, а мне хочется, чтобы они случайно соскользнули и задели мою шею. Прошлись невесомым прикосновением по щеке, запутались в волосах, приласкали и обожгли. Одного крошечного, мимолётного касания мне будет достаточно, чтобы снова ухватиться за ту тонкую нить, на обрывках которой я возвела стену.

Но Пётр лишь секунду спустя высвобождает зажёванный кусок ткани, перехватывает телефон рукой и отворачивается, а я делаю первый вдох, ловя носом стремительно растворяющиеся в воздухе крупицы аромата мокрых весенних дубов. Шепчу ему в спину «Спасибо», снимаю пуховик, вешаю его в шкаф и стремительно вылетаю из подсобки.

Пришёл, увидел, починил. Не сказал ни слова. Пальцем не прикоснулся, даже случайно. Как обещал. Как я вынудила его обещать. Потому что это было взрослым решением. Которое сейчас нестерпимо хочется послать ко всем чертям.

Он мне нужен. Не знаю, зачем и в какой ипостаси, но мне жизненно необходимо, чтобы он был рядом. Смотреть, говорить, улыбаться, дышать одним и тем же воздухом. Держаться за призрачную нить, пусть она никогда и не превратится в канат.

Поэтому тем же вечером я медленно прохожусь по гостиной, рассматриваю в пронзительно розовом свете фитоламп корешки книг, а потом набираю стопку и усаживаюсь с ней на диван, поджав по себя ногу. Мне надо найти цитату о том, что дружба между мужчиной и женщиной существует. И предложить Петру со мной дружить.

Она же существует? Я же умею дружить? Я же дружу с Матвеем, например?

* * *

— Сонь, мы сказочно богаты! — кричу я, радостно вглядываясь в экран огромного ЭЛТ-монитора, который занимает большую часть поверхности нашего письменного стола. — Мою статью одобрили и обещали заплатить целых четыреста рублей!

— Поздравляю, — угрюмо отзывается Сонька, хлопнув дверью туалета после пятнадцатиминутного торчания внутри.

Заходит в комнату, и я поднимаю на неё вопросительный взгляд. Вообще-то, это шикарная новость. Мы правда сказочно богаты. У меня стипендия — тысяча рублей, а четыреста за одну статью на фриланс-бирже — это практически найденный клад.

Но Сонька не замечает моего взгляда, пересекает комнату и заваливается на продавленный диван, подложив под голову гобеленовую подушку с уродливыми цветочками.

Мы купили этот диван почти год назад, когда несколько месяцев сна на раскладушке подарили мне остеохондроз и ненависть к человечеству. Анатолий Борисович порывался проспонсировать покупку, но мы с Сонькой решили, что достаточно взрослые и самостоятельные, а потому сложили мою стипендию, её деньги на карманные расходы и выбрали самый дешёвый вариант в газете бесплатных объявлений. Спасибо, что хотя бы без клопов.

Матвей опять притащился к нам в гости и теперь сидит с другой стороны письменного стола, примостив полулитровую кружку с чаем из пакетика на краешек, и хрустит печеньками.

— Что-то случилось? — спрашиваю я у Соньки.

Она тяжело выдыхает в потолок, выжидает пару секунд и произносит:

— Я беременна.

Замечаю, как Матвей роняет печенье на пол и стремительно бледнеет.

— От Ромки? — уточняю я.

— Ну от кого ещё? — восклицает Сонька и снова добавляет в потолок: — Козлина.

С Ромкой Бессоновым, жеребцом со спортфака, Сонька познакомилась на студенческой вечеринке в клубе после зимней сессии. Их притянуло друг к другу магнитами и накрыло страстью, и мы целых четыре месяца говорили исключительно о Ромке, а когда мне стало казаться, что я теряю подругу, Бессонов откланялся и начал встречаться с какой-то первокурсницей. Сонька позлилась недельку, но наступила следующая сессия, и нам всем стало как-то резко не до переживаний из-за мужиков.

— Ты уверена? — осторожно спрашиваю я.

— Конечно, я только что сделала тест! Даже два теста. — Она рассматривает неровную штукатурку на потолке и признаётся: — Оба отрицательные, но я же чувствую!

— Сонь!

— Что «Сонь»? У меня задержка, живот крутит, сиськи болят, ещё и тошнит! Все симптомы беременности!

Она подтягивает футболку к груди и через свои пышные формы смотрит на впалый живот, а потом изо всех сил надувает его и гладит ладонью, будто хочет почувствовать, как мифический ребёнок бьёт ножкой.

— Тебя не смущает, что у нас экзамены, ты нервничаешь и питаешься лапшой быстрого приготовления? — скептически спрашиваю я. — Отсюда и все твои симптомы.

— Но я же чувствую! — уверенно заявляет Сонька, переводя обиженный взгляд на меня. — Может, это материнский инстинкт! Вот, блин, я не думала, что стану матерью в девятнадцать лет. Раньше тридцати точно не планировала. А ещё и матерью-одиночкой! Отец меня прибьёт… Принесла в подоле, как говорится. Это же мне ещё учёбу придётся бросить, да? Возвращаться домой, становиться посмешищем для всей нашей деревни. Отправили в город учиться, а она нагуляла… Какой позор!

Поджав под себя ногу, я терпеливо жду, когда закончится очередной Сонькин приступ ипохондрии, пусть в этот раз вместо болезни и мнимая беременность, но Матвей вдруг произносит:

— Мы можем пожениться и сказать всем, что это мой ребёнок.

Сонька замирает, потом усаживается на диване, переводит на него удивлённый взгляд, и я тут же следую её примеру.

— Ну а что? — пожимает плечами Матвей, когда наше молчание затягивается.

— И как мы будем жить? — спрашивает Сонька. — Мать — курица с неоконченной вышкой, папаша — гей.

— Кто гей?

— Ты гей, — разводит руками Сонька. — Ой, ну хватит, мы давно догадались. С мужиками не тусишь, в качалку не ходишь, пиво не пьёшь, пироженки вечно точишь. Лилька — твой закадычный дружбан с младенчества, а щас вот с нами трёшься. Всё нормально, Матвей, мы не осуждаем.

Он буравит её взглядом, а потом вдруг начинает часто дышать, поправляет пальцем очки на переносице и смотрит на меня.

— Ты тоже так считаешь?

Я очень, очень медленно пожимаю одним плечом, корча лицо в какой-то неопределённой гримасе.

— Вы тупые дуры!!! — восклицает Матвей, вскакивая со стула.

Запускает ладони в волосы и шумно выдыхает через рот. А потом наклоняется к Соньке, выставляет вперёд указательный палец и кричит:

— Я не гей! С мужиками не тусуюсь, потому что они ту-тупые! Пироженки ем, потому что ненавижу тупые качалки, но вам, бабам, нравятся тупые качки, а не такие дрыщи, как я! Я, может, хочу стать бо-больше! А трусь я с вами, потому что нра-нравишься ты мне, Пчёлкина!

И, бормоча себе под нос какие-то ругательства, несётся в прихожую, запихивает ноги в кроссовки и вылетает из квартиры.

Мы ошеломлённо смотрим в сторону хлопнувшей двери ещё с минуту, пытаясь осмыслить услышанное и сопоставить новую информацию с реалиями нашей двухлетней дружбы с Матвеем.

— А ты заметила, что он четыре раза сказал слово «тупые»? — спрашивает Сонька.

— Ага, и ещё заикаться начал.

— Он так всегда делает, когда нервничает. Получается, пока мы всё это время считали его нашей подружкой, он…

— Страдал во френдзоне.

Сонька прищуривается и погружается в свои мысли на несколько мгновений, а потом хмыкает и задаёт главный вопрос:

— И что теперь делать?

— Во-первых, — отвечаю я, — выкинуть из головы свою воображаемую беременность.

— Да я беременна максимум «Дошираком», — отмахивается Сонька. — А во-вторых?

Киваю в сторону входной двери:

— Надо брать, я считаю.

В пятницу утром Надя заталкивает ещё сонных, а потому вяло сопротивляющихся Риту и Костика в машину и увозит на мастер-класс от тренера московской школы бариста, и в «Пенке» остаёмся мы с Ярославом вдвоём. Ему тренинги давно не нужны, с его любознательностью и одержимостью кофе он уже имел квалификацию шеф-бариста и мог сам обучать персонал и даже открыть свою кофейню, если бы не считал, что возиться с бездомными животными куда интереснее, чем с людьми.

Утренний поток гостей спадает, в зале традиционно задерживаются лишь фрилансеры с ноутбуками, поэтому я пользуюсь возможностью зарыться в подушки на моём любимом широком подоконнике и заняться эскизами новогоднего декора «Пенки». Это, конечно, не входит ни в круг моих интересов, ни в перечень должностных обязанностей, но после проведённого накануне мозгового штурма с Надей я сама вызвалась помочь. Очень уж откликнулась во мне идея объявить бойкот мишуре и пластиковым шарам и вместо этого сделать ставку на венки, иллюминацию и гирлянды из сушёных цитрусов и имбирных пряников. И ёлку поставить настоящую — живую, в кадушке.

Вспоминаю, что я, вообще-то, ещё и заклинательница трав, поэтому щедро отмечаю на плане места, где можно расставить праздничные пуансеттии, не зря же я вот уже два месяца упорно заставляю их зацвести в срок.

Но тут краем глаза я замечаю непривычную активность за барной стойкой. Всегда спокойный Ярослав, обычно проводящий малолюдные утренние часы за чтением депрессивной русской классики, сейчас вдруг хаотично мечется из угла в угол, уткнувшись в телефон. Такое поведение кажется мне слишком тревожным, поэтому выбираюсь из своего гнезда на подоконнике и подхожу к нему.

— Яр, всё в порядке? — спрашиваю и вместо ответа получаю беспокойный взгляд и колышущиеся от неровного дыхания усы.

— На Маяковке собаку сбили, — говорит он. — Жива, лежит на обочине. Все наши заняты, некому её забрать.

Шумно втягиваю носом воздух и поджимаю губы.

— Я… я могу как-то помочь?

— Нужно погрузить в машину и отвезти в клинику.

Мне требуется доля секунды, что представить, как я заворачиваю окровавленное тело животного в свой пуховик и, захлёбываясь слезами, укладываю его на заднее сиденье такси, поэтому я выпаливаю:

— Езжай. Я подменю тебя тут.

— Уверена? — с надеждой смотрит на меня Ярослав.

— Да, да.

Кидаюсь к окну, чтобы собрать свои вещи, запихиваю сумку и бумажки на нижнюю полку барной стойки и достаю оттуда фартук.

— С самым простейшим справлюсь, — говорю, завязывая ремешки. — Если закажут экзотику, буду заговаривать зубы. До обеденного аншлага ещё пара часов, должно прокатить.

— Я быстро, тут рядом. Постараюсь уложиться в час. Спасибо, Ась. Спасибо.

— Иди уже, — подгоняю его я.

Ярослав срывается с места, а я успеваю помыть руки, оглядеть витрину с десертами, достать секретный талмуд с рецептами и только подумать о том, что нужно, наверное, написать сообщение Наде и предупредить о внезапном выходе бариста-самозванки, когда колокольчик над входной дверью легонько звякает, и я поворачиваюсь к гостю.

Он осматривает зал, задерживает взгляд на табло с меню над моей головой, медленно подходит и встречается со мной глазами. Брови дёргаются в знак удивления, но на лице тут же появляется снисходительная улыбка.

— Ну привет, зая, — говорит он, засовывая руки в карманы куртки.

И я понимаю, что если мой несостоявшийся женишок Кирилл и забрёл в «Пенку» совершенно случайно, то бесить он меня сейчас собирается вполне намеренно.

Проклятый посёлок городского типа.