Глава 10

Настенные часы отбивают монотонный ритм. Тик-так, тик-так.

Или это стучит капель за окном?

Или это бьётся моё сердце?

Я сижу по-турецки на полу и цепляю ногтем короткий, собранный в тугие барашки ворс ковра. Бессмысленное занятие только для того, чтобы занять руки, иначе они начинают предательски дрожать.

— Гражданская дееспособность в полном объёме возникает с наступлением совершеннолетия, — ловя мой беспокойный взгляд, в который раз повторяет заученную фразу сидящая рядом Сонька и смотрит на часы. — Осталось две с половиной минуты.

Дожидаться времени, указанного на найденной в ящике с бумагами облезлой бирке из роддома, было, в общем-то, наивно и глупо и не имело никакого законного смысла. Однако мне казалось, что если на пороге квартиры появится отец, схватит меня за подбородок и снова прошипит, что никуда меня не отпустит, я смогу возразить. Теперь ему меня не удержать. Потому что мне восемнадцать по всем-всем документам, даже по самому первому.

Но отец не появляется. Он вообще в последнее время редко бывает дома, у него другие интересы — алкоголь и какая-то женщина. Мне бы радоваться, но я не могу. Я знаю, на что он способен. И я его боюсь. Липким ледяным страхом.

Осталось две минуты.

Сонькин телефон лёгкой трелью оповещает о входящем сообщении.

— Матвей у подъезда, — говорит она. — Пишет, что не будет глушить мотор батиной «четвёрки», боится, что не заведёт потом.

Рассеянно киваю в ответ.

В коридоре стоят мои вещи. Спортивная сумка с одеждой, перевязанная капроновыми колготками картонная коробка с книгами и маленький росток фикуса каучуконосного в пластиковом стаканчике. Я всё-таки сбегаю. Осуществляю план, который с треском провалился десять месяцев назад после школьного выпускного.

Осталось полторы минуты.

И теперь я даже знаю, куда бегу. К Соньке.

Её родители, владельцы пасеки в районном центре в двух сотнях километров от города, отдали в распоряжение дочери оставшуюся от бабушки квартиру недалеко от университета. Эта крошечная, много лет не видавшая ремонта однушка в хрущёвке ждала момента, когда Сонька будет определяться с семьёй и недвижимостью, и пока позволяла ей не прожигать жизнь по общагам, а посвятить себя учёбе полностью. Сонька и на рекламу поступила, чтобы потом раскрутить родительский бизнес и в далёкой перспективе унаследовать многомиллионную медовую империю семейства с забавной, но говорящей фамилией Пчёлкины. Империя так и называлась — «Пчёлкин мёд». А пока Сонька позвала меня жить к себе. И мы даже раскладушку купили.

Тридцать секунд.

Двадцать девять секунд.

Двадцать восемь секунд.

Сонька нащупывает мои пальцы и крепко сжимает. Это очень новое и странное ощущение: я не одна. С того мгновения, когда встретила её в университетском дворике. Или с того, когда рассказала ей, почему не хочу оставаться дома. Или с того, когда сползала на пол в приступе панической атаки, а она пыталась меня успокоить. Или с того, когда мы после этого лежали под одним одеялом, зарёванные до зудящих глаз и пересохших губ, и клялись, что никогда друг друга не бросим.

— Всё! — Звонкий Сонькин голос разбивает монотонный стук в моей голове на крошечные осколки. — И целуй меня везде, восемнадцать мне уже! То есть — тебе уже! Валим?

Я задерживаюсь с ответом ровно на одну секунду. Контрольную, наверное. А потом киваю, и мы вскакиваем с пола, быстро накидываем куртки и вытаскиваем мои вещи на лестничную клетку. Пока Сонька вызывает лифт, а замираю в дверях ещё на мгновение.

Теперь я взрослая.

А взрослые люди принимают взрослые решения.

Моим первым будет никогда сюда не возвращаться.

Кладу связку ключей на тумбочку в прихожей и захлопываю за собой дверь.

* * *

Какое взрослое решение нужно принять, если в тяжёлые финансовые времена тебе предлагают идеальную по всем фронтам работу с отягчающим обстоятельством в виде прилагающегося бывшего мужика?

Я размышляю об этом, пока высыпаю на сковороду замороженную овощную смесь из пакета и рассеянно ищу лопатку в отсеке с вилками. И пока отбиваю очередной звонок из банка с предложением кредита. И пока открываю на экране ноутбука страницу со своим корпоративным счётом и долго гипнотизирую цифру взглядом, по привычке запихивая карандаши-кохинуры в гульку на макушке. И пока читаю сообщение от своих последних покупателей того самого унылого кактуса, в котором они восторженно делятся, что появился бутон. Цветение ребуции фиалкоцветковой в ноябре — событие удивительное, поэтому я купаюсь в благодарностях и заверениях, что ко мне обязательно вернутся за новыми растениями, но позже. В мае, наверное. Возможно. Не точно.

Насколько взросло отказаться от идеальной и своевременной работы из-за никчёмных страдашек по неудавшемуся роману? Особенно если вечером я набираю ванну с целью полежать, погреться и почитать, но через несколько минут отбрасываю книгу, хватаю лежащий на стиральной машине телефон и долго сижу голышом на крышке унитаза, изучая соцсети других кафе. Оцениваю, сравниваю, анализирую, пока в голову не приходит блестящая идея, как устроить переворот в скучном инстаграме провинциальной кофейни.

Или всё-таки по-взрослому — это вспомнить, что ты спокойный и адекватный человек, прекрасно знакомый с рабочей этикой? Профессионал со стажем. И мух от котлет отделять умеешь. Поэтому справишься. Как — понятия не имеешь. Но справишься.

Со своей блестящей идеей я пестуюсь до поздней ночи, не выдерживаю и пишу Надежде длинный сумбурный имейл уже после полуночи. Она отвечает мгновенно тремя «Да» и ворохом восклицательных знаков: эта женщина, кажется, вообще не спит. А вот я, кажется, принимаю взрослое решение о работе в «Пенке».

— Напиток может многое рассказать о человеке, который его выбрал, — деловито сообщаю я Соньке, и мы обе переводим взгляд на её айриш кофе в толстоногом бокале.

Мы благородно отказались от моего любимого места на подоконнике в пользу других гостей «Пенки» и сидим за небольшим столиком на двоих у стены. Я приехала в кофейню пару часов назад и уже обсудила с Надей вдохновляющие творческие аспекты новой работы и скучные бумажные моменты, а Сонька заскочила на обед и теперь лениво треплет сэндвич с лососем и яйцом.

— Ну давай, давай, расскажи мне, что я алкоголичка, — щедро позволяет она, а потом зачерпывает ложкой горку взбитых сливок и отправляет в рот.

— Да ну брось, у тебя просто пятница-развратница на минималках, — смеюсь я. — А ещё ты устала за неделю, тебя бесят люди, но свинтить домой нельзя, потому что назначена рабочая планёрка.

— Точно! — соглашается Сонька.

— Но не у всех всё так печально, как у тебя, — продолжаю я. — И человек тоже рассказывает что-то о выбранном напитке.

Я оглядываюсь по сторонам и внимательно рассматриваю гостей «Пенки».

— Вон видишь девчонку у окна? Она пьёт облепиховый чай. Потому что тоже устала и хочет взбодриться, но ещё не решается пить кофе с вискарём среди бела дня, как некоторые. Она фотограф. Мечтает заниматься художественной фотографией, снимать настоящий смех, разлетающихся птиц, голые ветви деревьев на фоне тусклого неба и случайные поцелуи в парках, но за это не платят деньги. Поэтому ей приходится браться за коммерческую съёмку. Сегодня утром она фотографировала детский день рождения в кафе, пыталась поймать в кадр перепачканных сладостями малышей в яркой одежде, носящихся вокруг неё с диким визгом. Кто-то заплёл ей косичку, кто-то схватил её за ногу грязной ладошкой и присадил пятно на юбку, а в дверях её поймали чьи-то родители и попросили показать фоточки, вдруг именно их чадо вышло недостаточно хорошо. Она совершенно вымоталась и даже загрустила, а сейчас смотрит на кружащиеся в стеклянном чайнике ярко-оранжевые ягоды облепихи и непроизвольно улыбается. Потому что помнит, как в детстве собирала их в бабушкином саду. Залезала на стремянку после первых заморозков и последовательно срывала с колючих веток ягодку за ягодкой. Некоторые лопались между пальцев, заливая густым кислым соком руки. Некоторые не добирались до выданного бабушкой ведёрка, а попадали прямо в рот. Некоторые специально оставлялись на ветках для кружащих рядом дроздов и синиц. Но тогда, много лет назад, она чувствовала себя живой, счастливой и способной на многое. Глоток облепихового чая — и эти ощущения возвращаются. Всё будет хорошо. Наступит тот день, когда она сможет фотографировать не чужих детей, а облепиховые кусты, густо усыпанные оранжевыми шариками. Для души.

— Ты всё это поняла, посмотрев на неё? — недоверчиво спрашивает Сонька, попивая свой кофе.

— Нет, конечно. Я всё придумала. И сейчас кое-что из этого запишу на всякий случай.

Я открываю телефонные заметки и начинаю печатать.

— Если ты в таком духе собираешься вести инстаграм «Пенки», то я одобряю и в следующий раз закажу облепиховый чай.

— Сторителлинг в тренде. Кстати! — Я поднимаю глаза на Соньку. — Чай заваривается из свежих ягод, собранных этой осенью в экологически чистом районе нашей области, и к нему прилагается долька засахаренного имбиря из личных запасов Майи Давидовны.

— Продано! — восклицает Сонька, отодвигая пустой бокал и как-то очень счастливо улыбаясь.

— Сонь, а ты ела сегодня что-нибудь? А то как-то ты быстро поплыла от кофейка.

Она с сомнением смотрит на свой недоеденный бутерброд и пожимает плечами.

— Матвей обещал плов на ужин, и я стараюсь не набивать желудок ерундой, потому что чревоугодие мешает мне прелюбодействовать.

— Прямо-таки конфликт грехов налицо, — хмыкаю я, утаскиваю ломтик яйца с её сэндвича и возвращаюсь к телефонной заметке.

— Кстати, когда ты познакомишь меня со своим Петром?

— Не моим и никогда, наверное? — отвечаю я, продолжая бегать пальцами по экрану.

— Как жаль. А то он как раз пришёл.

Я невольно отрываюсь от телефона и поворачиваюсь к двери. Действительно пришёл. В чёрном полупальто, под мышкой зажата папка, на лице появляется улыбка, когда пожимает руку Ярославу и обменивается с ним парой слов. Смотрит по сторонам, оглядывается на зал, через секунду встречается глазами со мной, и я тут же отворачиваюсь к Соньке, которая сидит с блаженной улыбкой внезапного пятничного алкоголика, уперев подбородок в ладони.

— И теперь идёт сюда, — информирует она.

Я сжимаюсь, втягиваю голову в плечи и стискиваю пальцами телефон.

— Привет, — раздаётся совсем рядом.

— Привет, — тут же отзывается Сонька, расплываясь в улыбке и протягивая руку. — Софья, подруга дней её суровых.

— Пётр, — отвечает он, пожимая Сонькину ладошку, и я с ужасом жду, как он себя окрестит. Начальник? Коллега? Бывший любовник? Но он, к счастью, избегает титулов. — Приятно познакомиться. Принести ещё кофе?

— Нам с голубкой дряхлой моей хватит, — вклиниваюсь я. — Спасибо.

В кино у главной героини всегда есть дурная подруга, которая влезает в неподходящий момент и всё портит. И Сонька никогда такой не была. Никогда. До этого момента. Вот прямо до этой секунды.

— Пётр, — начинает она, удобно откидываясь на спинку стула и с любопытством рассматривая его снизу вверх, — Ася сказала, что ты родился двадцать девятого февраля.

Я округляю глаза, буквально макушкой чувствую, что Пётр бросает на меня взгляд, и принимаюсь нервно крутить телефон в ладони. Да, да, я рассказала все подробности нашего вчерашнего разговора Соньке, я не могла не рассказать, но я же не знала, что опьяневшая от тридцати пяти миллилитров виски на пустой желудок подруга так запросто выдаст мужчине, который мне нравится, страшный секрет, что мы его обсуждаем.

Так, стоп. Мужчине, который мне нравился когда-то давно.

— И у меня есть к тебе ряд вопросов, — продолжает Сонька. — Ты каждый год отмечаешь день рождения? А если не отмечаешь, тебя вообще поздравляют? А если поздравляют, то когда? Двадцать восьмого февраля или первого марта? А когда ты называешь свой возраст, ты как его высчитываешь?

Со второй попытки мне удаётся пнуть Соньку по ноге под столом, и она переводит на меня возмущённый взгляд.

— Что? Сама говорила, что тебе это тоже интересно! Вдруг ему не тридцать, а… — она крутит пальцами в воздухе, словно пытается решить сложное математическое уравнение, — сто двадцать лет! С хвостиком!

Слышу, что Пётр смеётся.

— Милые дамы, мне очень льстит, что на досуге вы обсуждаете детали моей биографии, — говорит он, — но думаю, будет гораздо интереснее проверить все ваши теории на практике. В ближайшем феврале. Надеюсь, к этому времени мы с Асей будем вместе…

Он делает неуместную короткую паузу, которой хватает, чтобы я резко вскинула на него взгляд и успела поймать дрогнувший в улыбке краешек губ, а потом добавляет, глядя мне прямо в глаза:

— Работать. В «Пенке».

— Можно расценивать это как приглашение на вечеринку Шрёдингера? — веселится Сонька.

— Однозначно. А теперь прошу меня извинить, — он кивает на папку в руках, — дела зовут. Софья, заходи чаще.

— Всенепременно! — радостно обещает она, снова упирая подбородок в ладони и улыбаясь. А когда Пётр отходит от нашего столика, докладывает: — Боженька, я ослепла.

— От его неземной красоты? — хмуро спрашиваю я.

— От того, как между вами искрит, дурочка.

— Сонь, «искрит» — это клише. Никто так не говорит.

— Подбирать слова — твоя работа, — пожимает плечами она. — Моя — замечать и делать выводы.

Несколько секунд я смотрю на Соньку, а потом с шумом отодвигаю стул и встаю.

— Прошу меня тоже извинить, — с напускной церемониальностью раскланиваюсь я. — Взрослые решения зовут.

Преисполнившись уверенности, пересекаю зал, захожу в служебные помещения, стучу в дверь подсобки и распахиваю её. Пётр стоит посреди комнаты, ещё даже пальто не успел снять, и я твёрдым голосом спрашиваю его:

— Можно тебя на минуточку?

— Только на минуточку! — предупреждает сидящая за столом Надежда, не отрывая взгляда от монитора. — Ладно, на две. Но ты мне нужен!

— Да, госпожа, — усмехается Пётр и выходит за мной из подсобки.

Едва я открываю рот, как из кухонного проёма высовывает голову Майя Давидовна:

— Петруша, ты голоден? Обедать будешь?

— Было бы неплохо.

— Сейчас что-нибудь соображу, — улыбается она, снова скрываясь на кухне.

— Софья уже ушла? — спрашивает меня Пётр. — Поешь со мной?

— Нет, — разом отвечаю на оба вопроса. — Послушай…

В служебные помещения заходит Ярослав, дефилирует мимо нас с подносом грязных чашек, оставляет их в мойке, а потом, мыча под нос какую-то мелодию, возвращается в зал. Выделенная мне минуточка стремительно тает, и я оглядываюсь по сторонам, пытаясь сориентироваться, где в этой дурацкой кофейне можно поговорить без чужих глаз и ушей. А потом, полная всё той же уверенности, делаю несколько шагов, открываю дверь кладовки и захожу внутрь.

Вдоль стен узкого прямоугольного помещения — стеллажи. На них пакеты с мукой, банки с консервированными фруктами, бутылки масла и что-то ещё, что я не успеваю рассмотреть, потому что ловлю себя на мысли, что было бы здорово усадить Петьку на лежащие в углу семидесятикилограммовые мешки с кофейным зерном, сесть сверху и оттрахать до пресловутых искр из глаз. Трясу головой, оборачиваюсь, скрещиваю руки на груди.

Он заходит следом, прикрывает за собой дверь, и теперь крошечная комнатушка освещена лишь тусклой лампой у потолка.

— Теряюсь в догадках, — медленно говорит Пётр.

— Прекращай, а? — прошу я.

Он склоняет голову набок и прищуривается.

— Не надо вот этого всего, ладно? — продолжаю я. — Многозначительных шуточек и намёков. Не надо. Я виновата, что дала повод. Но давай сейчас остановимся. Я хочу здесь работать. Мне нужна эта работа. Но очень тяжело работать, когда ты…

Я сбиваюсь и затравленно смотрю на него. Он молчит, залом между бровей становится глубже.

— Дружить у нас не получится, мы выяснили, — говорю я, продолжая усердно возводить кирпичную стену. — Давай попробуем держать нейтралитет. Всё, что между нами было, давно в прошлом. И не нужно это ворошить.

— Ась, я хочу объяснить…

— Не надо ничего объяснять. Всё и так предельно ясно. У каждого своя жизнь, личная в том числе, давай ей и заниматься. Свободные отношения — это совершенно не мой вариант. Не подходит. Вообще. Никак.

Его взгляд тяжелеет. В кладовке воцаряется гнетущая тишина, и мне кажется, что я слышу, как рвётся последняя нить, когда-то нас связывающая.

— Она другому отдана и будет век ему верна, — мрачно вздыхает Пётр.

У нас сегодня что, поэтический вечер Пушкина? К чему это вообще? Но уточнять нет никакого желания. И сил разбираться, почему я когда-то была недостаточно хороша для него, а теперь вдруг снова стала вызывать интерес, тоже нет.

— Ты меня очень отвлекаешь своим поведением, — говорю.

— Ась, я…

Он протягивает руку, но я рефлекторно делаю шаг назад, упираясь пятками в мешки с зерном.

— Не надо… меня трогать. Пожалуйста.

Снова вздыхает, убирает руки в карманы пальто. На лицо будто ложится тень.

Я не боюсь его прикосновений, нет. Я боюсь себя. Боюсь, что растеряю всю свою уверенность, не сдержусь и уткнусь носом в его шею, наполню лёгкие его древесным запахом, закрою глаза и рухну в пропасть, где разобьются вдребезги все мои взрослые решения.

— Просто забудь про меня. Оставь меня в покое.

— Ты правда этого хочешь? — ровным, холодным голосом спрашивает Пётр.

— Хочу, — отвечаю я.

Долгое молчание, сдвинутые брови, плотно сжатые губы, а потом я словно перестаю различать его эмоции, видеть крошечные изменения в мимике, читать оттенки во взгляде.

— Как пожелаешь.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Он разворачивается, выходит из кладовки, и я остаюсь одна в плотной, звенящей пустоте.

Внезапно хочется напиться в хлам, притащить домой какого-нибудь случайного мужика и забыть обо всём на свете. Но я ничего из этого не сделаю. Потому что, выходя из кладовки, Пётр будто бы прихватил с собой кусок моего сердца. Тот, который, как мне казалось, за десять минувших месяцев я отвоевала назад. Тот, который чересчур велик, чтобы без него всё было так, как раньше.

Гореть вам в аду, взрослые решения.

Вы слишком сложно даётесь.