Глава 17

Здравствуйте, меня зовут Ася, и я сумасшедшая — хотя тут, конечно, должно быть другое слово, пожёстче.

Потому что я только что пригласила девушку Петра — или всё-таки уже бывшую девушку? — пожить у меня. Понятия не имею, как так вышло. Мозг покинул чат.

Сначала я почувствовала себя последней тварью, решив, что они расстались из-за меня.

Потом я попалась на филологический крючок и увидела в ней родственную душу.

А потом услышала историю о том, как она осталась одна в чужом городе, и не смогла притвориться, что это меня не трогает.

И теперь мы смотрим друг на друга в совершенно одинаковом состоянии шока и не говорим ни слова. Будто ждём, что одна из нас сейчас громко рассмеётся, покрутит пальцем у виска, а дальше всё будет нормально. Обычно. Как у всех. Без странного, противоестественного, нелепого сожительства двух человек, которым по всем социальным нормам даже в одной комнате без ножа в рукаве находиться не положено.

Только вместо этого я зачем-то снова подаю голос и пытаюсь логически обосновать своё неожиданное предложение:

— У меня двухкомнатная квартира, и я живу одна. Есть свободный диван. Обычно я работаю из дома, но сейчас в «Пенке» ажиотаж из-за предстоящей вечеринки, и я всё чаще провожу время тут, так что… Правда, это не центр города, но хороший спальный район. Магазины, остановки рядом. Вид с балкона красивый. И да, денег не нужно. Это просто… дружеское предложение.

Но мы никакие не друзья, конечно. И Варя должна понимать это не хуже моего. Поэтому она сейчас поблагодарит, откажется и…

— Почему? — спрашивает она. — Почему вы хотите мне помочь?

— Женщины должны помогать друг другу, — пожимаю плечами. — Даже если они…

Кто? Соперницы? Конкурентки? Противницы на поле любовного боя?

Интересно, как у эльфов дела с единоборствами? Надо будет спросить у цундоку Соньки, она как раз регулярно пополняет свои книжные полки свежим фэнтези в красивых обложках.

Мне вообще срочно нужно поговорить с Сонькой!

— Даже если они познакомились при не самых приятных обстоятельствах, — нахожусь с ответом я. — Вы однажды тоже мне помогли. Когда я обожгла руку. — Показываю Варе свою ладонь. — Вот, даже шрама не осталось. Услуга за услугу.

— Ася, но эти услуги несопоставимы.

— Может быть. А может, вы тогда сделали для меня больше, чем вам кажется. Могли бы назвать потаскухой и спустить с лестницы, но вместо этого перевязали мне руку. Спасли ладонь и немножко самооценку.

— Я не считаю вас потаскухой.

И в исполнении тонкого, мелодичного голоса хрупкой и нежной Вари это фраза звучит так абсурдно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не начать нервно смеяться.

— Но я пыталась вас… — Она снова запинается, опускает взгляд и принимается скоблить ногтем пятнышко крема на ободке контейнера. — Я пыталась вас ненавидеть.

Мне резко становится жарко. Не поднимаясь с дивана, одним движением расстегиваю молнию пуховика и высвобождаю руки из рукавов. Кажется, Варя воспринимает это как попытку сбросить броню, открыться её признаниям, поэтому едва заметно кивает и продолжает:

— Тогда, в январе. Изо всех сил пыталась. Но не смогла. Не нашла за что. Потому что если Петя впустил вас в свою жизнь, вы… У нас с вами больше общего, чем могло бы показаться на первый взгляд.

Какая-то совершенно простая маленькая философия, но она внезапно отзывается во мне. Ведь я тоже пыталась ненавидеть Варю и тоже не смогла. Не нашла веских причин, кроме той, что она просто существует. И сейчас она права: если Пётр когда-то выбрал её — до меня, после меня, вместо меня, — у нас с ней действительно должно быть много общего.

— Не знаю, как отблагодарить вас за желание помочь, — почти шепчет Варя.

— Перестать обращаться ко мне на вы? — предлагаю я. — Всё и так слишком… необычно, а станет ещё хуже, если мы вдобавок будем пить чай, оттопырив мизинчики, и обмениваться репликами вроде «Да вы не потаскуха, сударыня».

Варя согласно кивает, но тут же вновь становится серьёзной, хмурой и задумчивой, показывая, что она по-прежнему не уверена насчёт совместного проживания. Будто бы я уверена! Но отступать сейчас как-то совсем неудобно и откровенно поздно. Поэтому я встаю, нахожу на Надином столе липкий розовый стикер, пишу на нём свой адрес и телефон и протягиваю Варе.

— Вот. На всякий случай. Если надумаете… надумаешь.

Варя мнётся, но всё же берёт стикер, рассматривает его и снова кивает.

— Спасибо.

Темы для разговора как-то иссякают. Признаться, мне бы хотелось задать ей ещё миллион вопросов, но сейчас все они кажутся жутко неуместными. Поэтому я какое-то время молча смотрю на Варины опущенные плечи и поникший взгляд, а потом спрашиваю:

— С чем капкейки?

— С творожным кремом и ванилью, — торопливо сообщает она, подхватывает контейнер с колен и протягивает его мне.

Беру одно пирожное, и Варя улыбается. Светло, искренне, глазами.

— Пойду узнаю, что там с чаем.

— Ась, ты ебанутая, — говорит мне Сонька в телефонную трубку.

А, вот оно, то самое слово пожёстче. И ведь даже не поспоришь.

Обычно мы с Сонькой ограничиваемся перепиской в режиме нон-стоп, но тут она мне даже звонит. Потому что есть повод: сегодня, спустя сутки после встречи с Варей в кофейне, когда я уже внушила себе, что всё это было неудачной сценой из какого-нибудь артхауса, она прислала мне сообщение с робким вопросом, не передумала ли я и не буду ли я против, если она всё-таки поживёт у меня две недели. И я ответила: «Приезжай». И теперь ношусь по дому, сгребая в кучу разбросанную в прихожей обувь, трамбуя одежду в корзину для грязного белья, подгоняя неторопливо прогуливающегося по кухне Валли и вообще стараясь сделать так, чтобы квартира перестала кричать, что принадлежит холостячке-трудоголичке с не самыми лучшими навыками ведения домашнего хозяйства.

— Вообще-то, Сонь, ты моя подруга, и ты должна меня поддерживать.

— Обязательно поддержу, когда вы с этой твоей Варварой Батьковной вцепитесь друг другу в волосы и ты полетишь с лестницы, — язвит та.

— Не полечу, лестницы мы как бы уже обсудили.

— Да неужели? Теперь об этом принято договариваться на берегу? Сюр какой-то.

— И не говори, — вздыхаю я, поправляя шторы.

— Что ещё обсудили? — не сдаётся Сонька.

Провожу пальцем по полке с цветами и с тоской смотрю на собравшийся на подушечке комочек пыли. Больше ничего мы с Варей толком и не обсудили, и я искренне переживаю, что мы не сможем найти безопасных тем для бесед.

Вчера вышло удачно: Надя умаслила недовольную даму в шапочке с вуалью и приняла груз у курьера как раз к тому моменту, как я выскочила из подсобки, поэтому мне удалось избежать совместного чаепития. Хотела было рвануть к Соньке по привычному маршруту — обогнуть «Пенку» с правой стороны, дворик, ступеньки, бульвар, — но её последнее сообщение гласило, что она уехала на деловую встречу в Коломну, привезёт пастилы. Поэтому я решила попросту спастись бегством и поехала домой, умяв Варин капкейк прямо по пути на остановку. Очень вкусный был капкейк, надо признаться.

— Она сказала, — я замираю посреди гостиной, воспроизводя в памяти фразу, которая всё никак не идёт из головы, — что мужчине тяжело скрыть от женщины свою любовь, особенно, если он влюблён в другую.

— И ты, конечно, решила, что Пётр в тебя влюблён?

— Ничего я не решила.

— Ну, я бы тоже так решила, — будто не слышит меня Сонька, — если бы не знала, что всё то время, пока вы высекали искры, он жил с этой Варей.

Вздыхаю. Я как-то бросила анализировать поведение Петра почти сразу же после встречи в «Пенке». Слишком тяжело мне это давалось, слишком много вопросов возникало, и слишком нерадостные ответы на них находились. Я недостаточно хороша для него, поэтому он и… В общем, я просто привыкла, что Петька — это что-то прекрасное и недоступное. То, что можно иногда брать напрокат, чтобы немножко поиграть, наслаждаясь процессом, но обязательно потом вернуть на место. К варианту, что он влюблён, я не была готова, абсолютно не была.

— Чего сиськи мял — не понимаю, — продолжает Сонька. — Ты уже спросила у него?

— Он в Питере. Мы не разговаривали.

— Он хотя бы в курсе, что ты решила приютить его подружку?

— Понятия не имею. Как ты это себе представляешь? Я звоню ему и говорю: «Привет, послушай, ты тут бабу потерял, но не переживай, я забрала её себе»?

Сонька заливисто хрюкает в трубку, у меня же получается только снова печально вздохнуть.

— Но держи в курсе, окей? — просит она. — Это прям покруче любой «Санта-Барбары»!

Тут мне хочется оскорбиться и воззвать к её совести, это же всё-таки моя жизнь, пусть в данный момент особенно нелепая и напоминающая вульгарный любовный треугольник, но Сонька спешит с новой идеей:

— А давай я сейчас приеду?

— Не надо приезжать. Ты начнёшь задавать свои дурацкие вопросы и напугаешь её.

— Напугаю?! — возмущается Сонька. — То есть ты сейчас переживаешь, что этой девице будет некомфортно? И что значит «дурацкие вопросы»? Это те, которые ты никак не можешь задать?

— Сонь… Мне она кажется хорошей. Такая вся воздушная и правильная, выпускница института благородных девиц. И ей некуда пойти. Вспомни, когда мне было некуда пойти, ты сама же мне и помогла.

— Ты к тому времени была моей лучшей подругой, практически сестрой.

— Ну, вдруг у нас с Варей тоже получится подружиться, — неуверенно бормочу я.

— Это уже не сюр даже, а абсурд! — протестует Сонька. — И я ей не верю! Потому что это…

От теорий заговора и новых ярлыков мою жизнь спасает звонок домофона, поэтому я быстренько прощаюсь, успевая уловить Сонькино «Пиши мне все подробности!», и тороплюсь открыть дверь.

Варя появляется на пороге с чемоданом и на мгновение застывает, не решаясь зайти и пристально вглядываясь в моё лицо, словно в поисках признаков того, что я всё-таки передумала или что это какая-то ловушка или и впрямь неудачный дубль сцены из артхауса. Чтобы доказать всю серьёзность своих намерений, я протягиваю ей связку ключей с пластиковым кактусом на брелоке, и она расценивает этот довод достаточным, чтобы наконец зайти в квартиру.

— Петя приедет только завтра, и я не хотела уезжать раньше, чтобы не оставлять Платона голодным, — говорит она, расстёгивая пальто.

— Ясно. Как у него дела?

— У Пети? — Варины пальцы замирают на пуговице.

— У Платона, — поясняю я и добавляю: — Варь, нам необязательно разговаривать о Пете. Вообще. Много чести.

И почему-то эта ремарка вдруг нас будто бы роднит. И внезапно превращает из двух женщин с неспокойными сердцами из-за одного мужчины просто в двух женщин, которые собираются жить вместе и, может быть, даже дружить.

— Платон, оказывается, научился открывать шкаф, выбрасывать всё лишнее на пол и устраивать волосатое лежбище на кашемировом свитере. Я купила Пете детские замки-блокираторы в качестве прощального подарка, он же называет это откормленное флегматичное чудовище своим ребёнком, — говорит Варя, и мне почему-то сильно хочется заменить «может быть» в своих мыслях на «наверняка». Мы наверняка подружимся.

А потом я показываю Варе квартиру. Велосипед, который стоит на не очень удобном, но стратегически важном месте в коридоре и на который можно сваливать одежду, если лень её разбирать. Ванную с запасом всякого мыла ручной работы и баночек со взбитой смесью масел кокоса, ши, какао и миндаля, которая отлично заменяет крем для тела зимой, можно пользоваться. Кухню с разномастными чашками и сохнущими на подоконнике звёздочками из апельсиновой кожуры для финальных декораторских штрихов в «Пенке», в шкафы и холодильник можно заглядывать, не спрашивая разрешения. Гостиную с залежами книг, которые можно листать перед сном или в минуты скуки, фитолампами, которые можно выключать, когда надоедят, и гирляндами, которые можно включать, когда хочется.

Варя долго рассматривает мои цветы, и я предлагаю перенести часть в спальню, если они её смущают, но она бурно протестует, заявляя, что всегда тайно мечтала переночевать в оранжерее ботанического сада. Я указываю на зигокактус, неистово цветущий розовым на подоконнике, и говорю, что в народе его часто называют «Варварин цвет», и Варя буквально начинает светиться от какого-то искреннего детского восторга.

Спрашивает, какие домашние обязанности ей нужно взять на себя, где лежит аптечка и как зовут соседей — на случай, если потребуется что-то срочно одолжить, сахар, там, или яйца. Мямлю в ответ что-то невразумительное, потому что я живу в этой квартире уже шесть лет и так и не запомнила имена соседей. Через стенку — какой-то мужик, который явно ночует где-то ещё и появляется тут крайне редко. Напротив — пара, Валя и Женя, но я понятия не имею, кто из них Валя, а кто Женя. Для меня налаживать контакты с соседями — что-то совсем из серии советского ретро, а для Вари — будничное дело, поразительно.

— Гарантирую, знакомства, пусть и заочного, с любительницей традиционных голландских танцев и русских новогодних песен Вероникой из квартиры этажом выше тебе избежать не удастся, — улыбаюсь я.

— А у тебя нет… дверей, — вдруг замечает Варя, и я окидываю взглядом пустой проём в гостиную.

Дверей у меня и вправду нет. Нигде — ну, кроме входной и в ванную, конечно. Я самолично сняла старые с петель, едва занявшись ремонтом, а новые ставить не планировала. Двери в этой квартире мне никогда не нравились.

— В них как-то не было необходимости, — говорю я. — Но я могу завтра повесить карниз и плотную штору…

— Повесить карниз? — удивляется Варя. — Сама?

— Ну да. Это несложно.

— Ух ты! — вырывается у неё. — Но нет, не стоит, всё и так в порядке, правда. И… и спасибо тебе большое, Ася.

Я улыбаюсь в ответ. И пытаюсь сообразить, что делать теперь. Позвать её пить чай и делиться жизненными историями? Достать бутылку вина, напиться и завести классическое «Все мужики — козлы»? Что? Чем принято заниматься в компании бывшей девушки того, кто тебе нравится?

Нравится. Всё-таки признаю. Именно нравится, здесь и сейчас, а не нравился когда-то, как я убеждала себя раньше. Нравится, несмотря ни на что, пусть эти преграды и столь высокие, что я вряд ли смогу когда-нибудь через них перепрыгнуть. И от этого не становится легче.

У Вари звонит телефон, и я тихонько выдыхаю с облегчением: вопрос «чем заняться?» можно ненадолго отложить.

— Это мама, — говорит она, глядя на экран. — Мне… обязательно нужно ответить.

— Конечно, — бодро киваю я. — Если что, я буду в другой комнате.

И пока я иду по коридору в свою спальню, достаю из комода комплект чистого постельного белья и бросаю взгляд на собственный телефон с миллионом свежих сообщений от Соньки, я невольно слышу Варины «Да, мама», «У меня всё в порядке, мама», «Я уехала», «Нет, не к тёте Лиде», «Нет, не вернусь», «Нет, я не буду говорить, что беременна»…

Подождите, что?

Что она сейчас сказала?

Тяжело опускаюсь на пол, цепляюсь пальцами за выдвинутый ящик комода и, наплевав на все правила приличия, подслушиваю разговор дальше. Но после череды приглушённых «Нет», «Нет», «Я не знаю», «Мама, нет» Варя замолкает, и в квартире повисает гнетущая тишина.

Дожидаюсь, когда сердце перестанет колотиться в горле, и, оставив вмятины от ногтей на мягкой мебельной сосне, встаю и иду в гостиную.

Варя сидит на краешке дивана, крутит в руках телефон, глаза закрыты, плечи опущены, на бледном лице отчётливо видны тёмные точки веснушек. Маленькая, съёжившаяся, словно летняя ромашка, беспечно росшая вдоль дороги, пока кто-то на неё случайно — или намеренно — не наступил.

— Варь? — тихо зову я, и она распахивает глаза, поднимает на меня взгляд.

Пытается улыбнуться, но получается криво, вымученно, неестественно.

— Варь, ты беременна? — спрашиваю я.

Она долго смотрит на меня, молча и затравленно, а когда моё сердце почти возвращается на своё привычное место в горле и каждый вздох становится до боли невыносимым, Варя говорит — медленно, чётко произнося каждое слово:

— Абсолютно точно нет.

— Но я… — Прижимаю стопку постельного белья к груди и откашливаюсь. — Извини, но стены тонкие, и дверей, как ты заметила, нет, поэтому я случайно услышала, как ты…

— Это мама, — поясняет Варя. — Она настаивала, чтобы я сказала Пете, будто беременна. Тогда, по мнению мамы, он был бы вынужден на мне жениться, а дальше… Она бы ещё что-нибудь придумала. Она всегда придумывает.

Варя тяжело вздыхает, до тихого хрипа, в котором я мгновенно слышу хорошо знакомую мне хворь. Опускает глаза, но тут же снова смотрит на меня и говорит:

— Я бы никогда так не поступила, Ась.

Если возможно за секунду проникнуться неприязнью к совершенно незнакомой женщине, к чьей-то чужой матери, то моя секунда случается сейчас. Потому что невозможно не прочувствовать ту невидимую чудовищную силу, с которой она прошлась по цветочной нежности Вари. Неужели в мой список людей, не знавших настоящей родительской любви, пора добавлять ещё одно имя?

Я киваю, Варя кивает в ответ, и этим мы словно скрепляем зарождающееся между нами доверие.

— Хочешь чего-нибудь? — спрашиваю. — Чая, может?

— Нет, спасибо. Если ты не против, я бы, наверное, хотела прилечь…

— Да, конечно, — протягиваю ей постельное бельё. — Одеяло и подушки в диване. Ты зови, если потребуется помощь.

Возвращаюсь в спальню, ложусь на кровать и не замечаю, как наступает утро. Потому что всю ночь давно изгнанные демоны вновь царапают когтями грудь, оставляя рдяные отпечатки лап на стенах. А перед глазами стоят крошечные веснушки на бледном лице одной хрупкой девочки, такие контрастные, словно осколки чёрного венецианского стекла в белом терраццо. И щиколотки спаивает тонкая струйка морозного воздуха с балкона, будто ледяная морская пена на том далёком берегу, где потерялся один маленький мальчик со шрамами на теле. Ненужные, недолюбленные, навеки раненые, пытающиеся с этим жить.

— Привет, — говорю я, когда после долгого утреннего душа, призванного убить ночные кошмары и даровать хоть каплю бодрости, захожу на кухню и вижу там Варю в трикотажном платье и моём фартуке, о существовании которого даже я сама забыла, много месяцев назад повесив его на крючок между окном и холодильником.

Варя энергично вытирает плиту, но, заметив меня, замирает и виновато сминает пальцами тряпку.

— Доброе утро. Я хотела сварить кофе в турке, но я его обычно не пью и варить не очень умею, поэтому вот. Он убежал. Но я почти всё оттёрла!

— Ничего страшного, — улыбаюсь я. — У меня он тоже регулярно убегает.

— На всякий случай я ещё заварила свежий чай. И завтрак приготовила.

Так вот что так настойчиво беспокоило меня последние пятнадцать минут! Запах еды, которая, к сожалению, не умеет появляться в моём доме самостоятельно, последний раз она выкинула такой фортель… очень давно, почти год назад, в другой жизни.

— Варь, ты же знаешь, что ты не обязана? — всё-таки напоминаю я.

— Мне захотелось, — пожимает она плечами. — В холодильнике у тебя негусто, правда. Я зайду сегодня в магазин.

— Ой, вот это ты точно не обязана делать. Я после работы заскочу в…

— Нет-нет, позволь мне! Пожалуйста. В качестве благодарности. А пока я нашла у тебя яйца, поэтому…

Варя поднимает крышку сковороды, на которой дымится нереальной красоты пышный омлет, и я шумно сглатываю слюну.

— Садись! — улыбается она. — Я наложу.

И когда на столе передо мной возникают тарелка с омлетом, блюдце с запечёнными в духовке сырниками и чашка чая, я решаю, что совершенно точно не зря позвала Варю к себе жить. А после первой отправленной в рот вилки эта женщина так вообще начинает мне нравиться.

— Это божественно! — хвалю я.

— Это всего лишь омлет, — смущается Варя, усаживаясь со своей тарелкой напротив.

— Если ты можешь превратить такое простое блюдо в пищу богов, боюсь представить, что случается, когда на тебя находит кулинарное вдохновение.

— Ничего особенного же, все девушки готовят…

Откладываю вилку и пристально смотрю на Варю.

Ну привет, женская гендерная социализация, давно не виделись. Хорошие девочки должны всегда быть нежными и чуткими, образованными, привлекательными внешне, интересными мужу, но ни в коем случае не интереснее мужей. Хорошие девочки держат дом в чистоте, готовят обеды и не делают аборты. Хорошие девочки отправляются на небеса. О том, что плохие отправляются туда, куда захотят, женщинам не рассказывают. Вот и Варя убеждена, что все девушки готовят, это само собой разумеющееся и не достойно особой похвалы.

— Не все, — говорю я. — А если у тебя это прекрасно получается, это твоя сверхспособность, и ты можешь ей гордиться. Я вот ненавижу готовить, даже суп не могу сварить без приключений. В последний раз сломала все пальцы, пока отколупывала фольгу от замороженного сырка, а потом практически утопила в кастрюле бумажную салфетку, которая прилипла к крышке, а я не заметила. А ведь говорят, — тоскливо вздыхаю я, уперев подбородок в ладонь, — что хороший суп — это приворотное зелье, эх…

— Неправда, — улыбается Варя.

— Зато я делаю очень классные оладушки, — хвастаюсь я, решая всё-таки немного реабилитироваться в глазах искусной хозяйки. — Я королева оладушек!

— Угу, — как-то слишком поспешно соглашается Варя, а потом прыскает и прикрывает рот рукой.

И я вспоминаю, что видела она мои оладушки, было дело.

И дым разгоняла.

И наверняка угольки из сковородки выкидывала.

— Даже в королевстве оладушек бывает непогода, — буркаю я.

Варя снова согласно кивает, но уже не может сдерживать смех, и я сдаюсь и начинаю смеяться с ней вместе.

— Когда-нибудь я тебе докажу, — стращаю её вилкой я, возвращаясь к омлету.

— Но давай сегодня ужин всё-таки на мне, ладно? Ну, если у тебя нет других планов на вечер… Сегодня ещё мои именины. Варварин день раз в году, и мне нравится его чуточку праздновать. И я подумала, что мы можем поужинать вместе, пообщаться, узнать друг друга получше. Если хочешь.

Я смотрю на Варю. Улыбаюсь.

И соглашаюсь.

В «Пенке» сегодня как-то особенно много дел. На вечер у нас запланирована творческая встреча с местной поэтессой Марьяной Тумановой, очень модной и богемной, и я весь день отвечаю на десятки уточняющих сообщений в директе, пока Надя не отрывается от телефона, бронируя столики.

Ещё нам привозят алкоголь для новогодней вечеринки, мы тщательно организуем место для его хранения по всем нормам и правилам, а когда заканчиваем, у Надежды при виде этих батарей с бутылками случается шестисекундная истерика по поводу правильности решения о праздновании Нового года в «Пенке», мы же всё-таки семейная кофейня, чёрт побери.

А потом курьер доставляет диско-шар. И Рита пищит от восторга, пока не выясняется, что он не работает. И начинается эпопея под названием «Как заменить сломанный диско-шар, если на складе поставщика нет других диско-шаров, и на складе поставщика поставщика их тоже нет».

Пётр появляется в «Пенке» после обеда. Внезапно взлохмаченный, бледный и с блестящими глазами. Под распахнутым пальто не привычный костюм, а тёплый свитер и джинсы. Мы сталкиваемся с ним в дверях служебных помещений. Он, не говоря ни слова, хватает меня за запястье и тащит за собой в кладовку, заводит внутрь и прикрывает дверь. Я цепляю взглядом пробуждающие всякие-разные фантазии мешки с кофейным зерном, но поспешно отворачиваюсь и смотрю на Петра.

— Тот неловкий момент, — говорит он, — когда ты уже смирился с тем, что эта женщина не поддаётся логике, и перестал удивляться, а потом она зовёт Варю жить к себе.

Вместо ответа я издаю короткий смешок.

— Как ты узнал?

— Явно не от тебя, хотя хотелось бы. Это нормально — уточнить, что с человеком, который должен был за время моего отсутствия съехать из моей квартиры, всё в порядке. Ненормально узнать, что устроился он у тебя дома.

Развожу руками.

— Ей нужно пробыть в городе до конца месяца. Я предложила помощь.

— Ладно. — Он проводит ладонью по волосам, и они принимают очередную замысловатую форму. Видимо, это не первый подобный жест за сегодняшний день. — Мне даже не хочется спрашивать, какой в этом всём скрытый смысл, поэтому давай я прямо сейчас сниму номер в отеле до конца этого чёртова месяца, и Варька туда переедет.

— Ну уж нет! Ты её бросил, и теперь она моя!

Пётр резко преодолевает разделяющие нас сантиметры, буквально заставляя прижаться спиной к стеллажу, и упирается руками в полки с обеих сторон от моей головы, заключая меня в кольцо.

— Ты сводишь меня с ума, Ась, ты знаешь?

Он близко, я ощущаю тепло его тела, вижу блеск его глаз, чувствую запах его кожи.

Слишком близко. Опасно близко.

— Сейчас? Или вообще? — уточняю я.

— Всегда. Но вот этой своей выходкой с Варькой — особенно.

— Мне она нравится, — признаюсь я. — Она милая, трогательная и готовит так, ммм, пальчики оближешь. Зря вы расстались. Мне кажется, вам надо сойтись обратно.

— Ну заебись ты придумала! — восклицает Пётр, глаза блестят совсем уже лихорадочно. — Может быть, я сам как-нибудь решу, с кем мне быть? Мне не нужна Варя, давно не нужна. Мне ты нужна. Я хочу быть с тобой.

И тут моё игривое настроение, за которым вполне успешно скрывалось нервное напряжение, улетучивается. Потому что он говорит то, что я хотела — жаждала, мечтала! — услышать почти год. Дыхание перехватывает, в носу щиплет, будто вот-вот расплачусь.

Пётр опускает руки и отступает на шаг назад, словно давая мне пространство для раздумий.

— Ась, — говорит он уже тихо, с хрипотцой. — Если я предложу тебе быть со мной, ты согласишься?

И я отвечаю единственное, что может ответить женщина, когда мужчина её мечты предлагает ей быть вместе. Если эта женщина — я.